Читаем Почти луна полностью

— Она познакомилась с ним в Интернете — со своим парнем, — сообщил Хеймиш. — Он подрядчик из Даунингтауна.

— Что?

— Она боялась, что ты осудишь ее. По-моему, она хочет снова выйти замуж.

Мы проехали гравийные дворики и одно или два низких здания. Пока мы жили в долине, я ни разу не видела, чтобы в них кто-нибудь входил или выходил. Эти здания щеголяли двумя большими «В» на гофрированных внешних стенах без окон, а по ограде был пропущен электрический ток.

— Помнишь? — я кивнула на стальные здания.

— Я хотел забраться внутрь только потому, что нас туда не пускали, — пояснил Хеймиш. — Воровать я не собирался.

— Внедорожник «тойота», говоришь?

— Хелен осудит? Хелен никого не судит. Ей все нравится!

— Сука? — спросила я.

— Первостатейная.

— А на меньшее никто не согласен! — засмеялась я.

— Потому отец и послал меня в «Вэлли-Фордж», — сказал он через мгновение.

И я мысленно увидела Хеймиша в его самые трудные годы. Как он старался угодить отцу и без конца терпел неудачи. Однажды они втроем пришли ко мне на ужин, он нарочито сел на самый краешек стула, «как настоящий солдат», и просиял, передавая Эмили отбивные из барашка.

«Ты не настоящий солдат», — отрезал его отец, накладывая себе на тарелку мятного желе в повисшем над столом неловком молчании.

За «Вэнгард индастрис» лежали остатки города, основанного перед Войной за независимость. Время от времени в нем что-нибудь строили — вплоть до конца девятнадцатого века. Сохранилось всего семь зданий, все по одну сторону дороги. Дома по другую сторону были снесены тем же штормом, что обнажил гигантский материнский пласт гравия, ставший карьером Лэплинг.

Все в городке было закрыто, когда мы с Хеймишем мчались мимо. Полуживой универсальный магазин и бар при нем, в котором подавали только пиво «Шлиц», закрылись в восемь вечера. В окнах я заметила тусклые огни над стойкой и прибирающегося Ника Штолфеза — моего ровесника и единственного сына владельца.

На углу заколоченной «Айронсмит-инн» я заложила резкий поворот направо с умением, приобретенным годами одних и тех же почти незаметных сокращений пути.

Именно в поездке с Натали я обнаружила вид на лимерикскую атомную станцию. Стоял долгий, влажный день в начале восьмидесятых. Мы с Эмили плыли на буксире навестить моих родителей. Сара осталась в Мэдисоне с Джейком.

Каждый раз, приезжая домой в Пенсильванию из Висконсина, я звонила Натали, и мы отправлялись в долгие поездки, во время которых ничего не говорили. Это был наш способ побыть наедине с самими собой, не будучи в одиночестве; так мы оправдывали перед моей матерью, Джейком и мужем Натали свое желание хоть ненадолго убраться подальше от эмоциональных парников, столь мягко называемых «семейными очагами».

Мы уезжали специально, чтобы вместе потеряться. Заруливали в тупики старых фермерских дорог, которыми годами никто не пользовался, или оказывались на обособленных кладбищах без церквей, где ноги тонули в воздушных полостях, оставленных единственными завсегдатаями — кротами. Потерявшись и выйдя из машины, мы легко расставались, веря, что вновь отыщем друг друга. Ее я могла обнаружить за давно мертвым каштаном плачущей. В такие мгновения я особенно остро чувствовала, что мои руки и ноги, а вернее всего сердце, намертво перекручены узами воспитания. Меня растили не для того, чтобы я обнимала, утешала или становилась частью чьей-то семьи. Меня растили, чтобы я держалась на расстоянии.

Оставив позади курятники и темные задние дворы, проехав старый арочный тоннель, который отделял эту часть города от просторных земель и начинающейся пригородной застройки, я заметила, что Хеймиш уснул. Голова его покачивалась на стебле-шее. Ну и пусть. Мне хотелось сказать сыну Натали, что, осуждая ее, как мать осуждала меня, я лишь пытаюсь выразить свою любовь. Вся моя жизнь ушла на расшифровку ее языка, и лишь сейчас я наконец стала бегло говорить на нем. Когда приходит понимание, что в нить, сплетенную из вашей ДНК, родные вложили не только диабет или плотность костной ткани, но и неумение общаться?

За последние десять лет Хеймиш не раз работал в доме моей матери. Что бы он ни делал — от установки дождевальной машины для живой изгороди и плюща вдоль обочины до заползания в самую тесную щель, чтобы спасти дикую кошку, — мать награждала его едой. Я приезжала днем посмотреть, как идут дела, и находила его за обеденным столом в окружении жестянок с печеньем — маминой контрабанды.

Однажды, когда мать неохотно отправилась обратно на кухню за чашкой чаю для меня, Хеймиш увидел выражение моего лица.

— Она сказала, у вас были проблемы с весом.

Он протянул мне жестянку с помадкой, которая, поскольку мать постарела и подпустила меня к готовке, была зернистой от сахара.

— Нет, спасибо, Хеймиш, — ответила я.

— Мне больше достанется!

Он засунул целый кубик помадки в рот и подмигнул.

Перейти на страницу:

Похожие книги