И крепко задумался Сигурд конунг! Остаться одному, без войска и корабля, на этих землях, лишь с любимой Эрмесиндой? Уйти, попробовать затеряться в горах? А дальше что?… Потерять войско, титул конунга, Норвегию, ради женщины?… Сигурд стоял на распутье…
Страшно было смотреть на потупившую взор Эрмесинду, которая потеряла отчий дом, семью, всех родных и близких, всё, что было ей близко и дорого, и которая прижалась и доверилась тому, кто сейчас колебался. Болью и мольбой, последней робкой надеждой, теплились её глаза.
А пылающее любовью сердце Сигурда, сжало тупой болью. Он нежно взял руки Эрмесинды, поднёс к губам и поцеловал, а после, прижал к груди.
– Прости… – и повернувшись прочь, пошагал к кораблям.
Болью отчаяния резанул его ужасный крик Эрмесинды. Войско же, встретило его одобрительными возгласами.
– Будь проклята ваша жадность! Она отняла у меня любовь! – ответил на это конунг.
Норвежцы уплыли, но долго ещё виднелся на берегу, на одной из высоких скал, силуэт Эрмесинды, стоящей на коленях, рыдающей, воздевшей руки к Небесам и посылающей туда проклятия.
ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ
ГЛАВА ПЕРВАЯ
Суровый и злой Сигурд, сложа руки на груди, стоял на носу драккара, и никто не осмеливался подойти к нему, заговорить, попытаться развеять его тоску и печаль.
– Парус! Я вижу паруса по правую руку!
Это с опозданием шёл на помощь сеньору Эмилио флот графа Раймундо Бургундского.
Видневшиеся далеко дымящиеся руины Катойры говорили сами за себя, и первое ядро из камнемётной машины вспенило воду недалеко от «Змееголового».
– Сигурд! Они не пропустят нас! Они хотят отомстить!
Инстинкт взял своё, и конунг отдал приказ:
– К бою!
Понадеявшись на мощь метательных машин, два десятка галисийских кораблей, смело атаковали около 50 кораблей викингов.
Дымно воняя, чертили воздух обёрнутые промасленной паклей зажжённые камни, с треском лопались горшки с кипящим маслом, огромные стрелы с баллист носились в воздухе, собирая кровавую жатву.
Над головой лопнул парус. Один из камней попал в носовую фигуру. Проломило борт на соседнем драккаре. Жарко горели ещё два корабля.
Но галисийцев уже охватывали с флангов Эсмунд Датчанин и Видкунн сын Йоана.
Противник приготовил ещё один смертоносный подарок – когда корабли викингов подошли достаточно близко, на них обрушился рой арбалетных болтов, которые били дальше чем луки, и от которых не спасал ни один щит, ни один доспех. Один из таких болтов вонзился в голову Лури. Гигант вздрогнул, его голова так стукнулась о мачту, что та задрожала, и он умер стоя, намертво приколоченный к ней.
Но и это не остановило свирепых норвежцев, и с дикой яростью, с жуткими криками, они полезли на палубы кораблей врага.
Свирепый был бой. Галисийцам отступать было некуда, и они бились отчаянно, до последнего человека. Зашатался раненный Видкунн, и прикрыли его своими щитами сыновья – Орм и Гюслинг. Страшный, обнажённый по пояс Даг сын Эйлива, орудуя двумя мечами, творил страшные опустошения в рядах врага. С другой стороны их атаковал хищный Сигурд сын Храни. Воины Эсмунда Датчанина захватили у противника два корабля, и победно потрясая боевыми топорами, грозно кричали.
Когда битва закончилась, Сигурд конунг устало опустился на палубу, отирая с лица пот и кровь. Всего было захвачено восемь кораблей, и он передал их под командование Айниса Холодного. Тот, довольный оказанной честью, забрав почти всю младшую дружину, перебрался туда, даже не догадываясь, что Сигурд конунг, таким вот образом, решил избавиться от предателя, вставшего против него в Катойре.
Склонившись к уху Айниса, что-то зашептал ему Халлькель Сутулый, знатный лендрманн из Мере. (
И улыбался Инги, злобно поглядывая на конунга. Его дочь Маргрет, была одной из наложниц Магнуса Голоногого, и Инги не любил Сигурда.
– Славная была битва! – кричал Халльдор Болтун, уже сочиняющий вису, прославляющую победу.
С трудом, дюжина сильных мужей подняли тело великана Лури, и под заупокойную молитву монаха Бернарда, опустили в море. Вслед за ним, похоронили и других павших.
После скорби надо приниматься за дело, и разобрав вёсла, поставив паруса, флот Сигурда конунга пошёл дальше на юг.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Чем дальше уходили они от Галисии, тем мрачнее становился Сигурд. Он стал нелюдимым, раздражительным, малоразговорчивым, почти ничего не ел и мало спал. И днями и ночами, завернувшись в плащ, сложа руки на груди, он стоял на носу драккара, горестно вздыхая, всматриваясь в безбрежную даль океана.