(412) Довольно неуклюжее словосочетание, обладающее за счет потери красоты фактографической точностью канцелярита.
(413) Медицина в СССР была "бесплатная" и оттого делилась на "хорошую" и "плохую". Не знаю, как в Москве, но в те времена в провинции взяток врачи не брали. Их "благодарили" - в основном коньяком, отчего многие из них начисто спивались. В городе К. имелись не просто хорошие, а, прямо нужно сказать, замечательные врачи. С детства помню доктора по фамилии Рафаэль. Многие из местных светил от греха подальше уехали из Питера и Москвы во время "космополитизма", потому что почти все они, как и Рафаэль, были евреи. В местном мединституте они воспитали новую плеяду хороших врачей. [...] А вот, например, мой медицинский случай - я приехал на родину, как только раскрутилась "перестройка", потому что боялся раньше ехать: провинция, закрытый город, посадят. А на третий день пребывания порвал себе мениск, приобрел "слоновью ногу" и адскую боль. Финн Юкка Маллинен, с которым мы вместе посетили город К. и у которого в начале нашего путешествия украли в поезде штаны, потому что мы с ним напились "Клюквенной" домашнего изготовления, как белорусский партизан, снес меня на своем хрупком плече в больницу, где мне парень-врач тут же гениально оказал помощь: боль прекратилась, ногу целиком заковали в гипс, выдали костыли, и я направился в бывшую партийную гостиницу "Октябрьская" сидеть в кресле и смотреть по кабельному телевидению порнографические фильмы. Навестивший меня на следующий день Юкка Маллинен вгляделся в экран, открыл рот и сказал, что фильмы такого порнонакала у него на родине для показа по телевидению начисто запрещены. И добавил, что теперь верит в необратимость перестройки, потому что "рабочие этого не отдадут назад никогда". [...]
(414, 415, 416, 417) [...]
(418) Вот еще словцо "отношения". "Наши отношения окончательно зашли в тупик", - сказала графиня, нервно ломая пальцы. [...]
(419) и вполне мог бы их закрыть навсегда.
(420) Да мог бы и тысячу раз объяснять. Тут не объяснять надо было, а сделать кое-что, чего я назвать не могу из-за страха перед обвинением в "мужском шовинизме".
(421) Литератор Володя И. поделился со мной сценами из своего первого брака. Он нигде не служил и любил по вечерам читать и писать. Его интеллигентная жена, оттрубив день в НИИ культуры, по вечерам жаждала развлечений. Она подсаживалась к Володе И., строила ему глазки, переворачивала книжку вверх ногами. А когда он не реагировал на эти заигрывания, она суровела и говорила: "Холодно, холодно, Владимир, стало у нас в доме", после чего начинался скандал. В этих сценах и теще досталась неплохая роль. Теща работала "в торговле" и, заглянув к зятю, могла сказать: "Хорошую, хорошую работку мы нашли! И ходить никуда не надо, правда? Вы делом-то когда-нибудь займетесь, Володя? Ведь не мальчик уже".
Именно такую женщину персонаж В. Шукшина заколотил в дощатом сортире гвоздями, за что чуть было не угодил в тюрьму, куда такие суки спровадили миллионы российских ребят, не желающих мириться и с этой разновидностью рабства. Распустили безнравственные коммуняки баб...
(422) словом и делом.
(423) И его вполне можно понять. Ведь трахаться без желания какая радость? Разве это хорошо, трахаться без желания? Да и с желанием, кстати, тоже. Скотство все это, товарищи!
А вообще-то человек существо и на самом деле героическое, правы коммунисты. Желеобразный, наполненный кровью, мочой, слизью, говном и путом, человек, тем не менее, совершает всякие поступки и создает мысли, достойные и более высокой субстанции.
(424) , отчего многие, услышав это слово, тут же хватаются за револьвер. Любовь в СССР могла быть только к СССР. Федот Федотович Сучков рассказал мне, как его посадили. Его приятель, который побывал на фронте и был ранен, шепотом поведал в компании, состоящей из Федота Федотовича и двух литинститутских девушек, что там происходит на самом деле. Одна из девушек, ныне известная старуха писательница И. С., донесла, что малый восхвалял немецкое оружие. (Федот Федотович видел этот донос в деле, когда ему дали перед судом с ним ознакомиться.) Гэбэшники тут же создали из них "антисоветскую террористическую группу" и всех их, кроме доносчицы, засадили за решетку. Я предложил Федоту Федотовичу написать рассказ "Первая любовь", одолжившись названием у Тургенева.