– Да ладно тебе! Кто там будет разбираться? Судье плевать: подсудимый имеется – и ладно! Ну, сгорбишься, голову пригнешь. Вроде как от стыда. А спросят – раскаивайся и все подтверждай. Все равно они там всю подноготную раскопали…
– Да ты что, Леша, всерьез?.. У меня, между прочим, тоже невроз… И почки болят…
– Ну, конечно, тебе свои почки ближе к сердцу.
– Да и работа… Как я отпрошусь?
– Возьми отпуск без содержания.
– Да и вообще… – в отчаянии я хлебнул коньяку прямо из горла. – Как это так можно?
– Так, значит… – Леша скорбно покачал головой. – А я-то думал, мы друзья… Ну, ладно, покупай венок мне на похороны… Только не из роз, я розы не люблю…
Как проходил суд, честное слово, не помню. Знаю только, что после объявления приговора меня сразу взяли под стражу. Даже с женой не успел проститься. И вот уже третий год сижу… Впрочем, это только говорится: сижу. На самом-то деле, сидеть здесь особо не дают. Климат, правда, здоровый, кормят простой пищей. Я сбросил лишний вес, постройнел. Физический труд, знаете ли, лучшее лекарство от всех недугов.
Леша пишет мне довольно-таки часто. Заявить об ошибке ему все никак не с руки: то жена в положении, то у нее выкидыш, то сын женится, то тестя на пенсию провожают. Письма от него все теплые, сердечные. «Не будь эгоистом, старик, – подбадривает он меня, – работай там на совесть. И веди себя примерно. А то ведь такую характеристику дадут, что потом даже обратно в тюрьму не примут. Мыкаться-то потом с этой характеристикой мне придется. Так что трудись, как я сам трудился бы…»
Тружусь. А что мне еще делать?..
Игра
Думать Витек не умел. Мысли, изредка посещавшие его коротко остриженную голову, вряд ли можно было назвать мыслями. Скажем, желудок, завершив обработку полученной пищи, посылал сигнал в соответствующие инстанции, и малоподвижные нейроны Витькиного мозга замыкались в привычную цепь: «Надо пожрать…». А чаще всего сигналы внешнего мира, минуя стадию обдумывания, сразу переходили в стадию делания, и крепкое двадцатишестилетнее тело Витька успешно выполняло запрограммированные функции, а мозг тут же все забывал и снова становился ровным и гладким, как вода в глухом лесном болотце. Звенел будильник, и Витек, не утруждая себе голову, бежал умываться; загорался красный свет светофора, и его конечности сами собой выжимали сцепление и тормоз, перекладывали в нужное положение рычаг переключения скоростей; прижимались к его груди крепкие, прохладные Танькины груди – и тут все полагающиеся рефлексы возникали незамедлительно.
Неудобство во всем этом было только одно: Витек не умел оставаться в одиночестве. В привычной компании он слыл рубахой-парнем, своим в доску. Мог и на гитаре слабать, и цыганочку с выходом откаблучить, и мгновенно бросить, как полешко в угасающий костерок, слыханную-переслыханную, но безотказно вызывающую смех остроту.
Кстати, он вообще выражался по преимуществу раз и навсегда закрепившимися в его сознании формулами. «Сделаешь?» – спрашивал, к примеру, завгар. И он мигом откликался: «Будьте уверочки! Заяц трепаться не любит». А то, бывало, похлопывая промасленной ладонью по карману комбинезона, сообщал приятелю: «Зряплату получил. Что-то ноги стали зябнуть – не пора ли нам…» – «Дерябнуть!» – радостно подхватывал приятель, родная душа.
Иногда Витек обзаводился подхваченными где-то новинками. Одно время он к любому мало-мальски знакомому человек вдруг цеплялся: «Пойдем!». И когда тот простодушно интересовался: «Куда?», с жизнерадостным гоготом орал: «Толкать верблюда!». Однако новинки через некоторое время все-таки исчезали, а вот привычные формулы оставались.
Но это все в компании, на людях. Зато оставаясь в одиночестве… Тогда он сразу словно каменел, наливался сонливостью, небольшие, обычно шустрые глазки полуприкрывались реденькими белесыми ресницами, и, тупо уставясь в одну точку, он застывал, как выключенный на время перекура станок. Одно слава Богу: жил Витек в общежитии, питался в рабочей столовке, а стало быть, довольствоваться собственным обществом ему почти что и не приходилось. Разве что в рейсе, пока не напросится попутчик, а это – сущие пустяки.
Вот и сегодня, выехав на окраину, Витек чуть притормозил у автобусной остановки, где, как правило, всегда околачивалось с десяток пассажиров на любой вкус. Но на этот раз там никого не оказалось. Видно, совсем недавно подчистил всех странствующих и путешествующих очередной рейсовый автобус. Витек недовольно хмыкнул, не спеша закурил и – делать нечего! – отправился дальше.
В небе только-только догорел рассвет. Роса сгустилась серенькой мглой, постепенно оседая на неспешно дозревающие хлеба, на жиденькие перелески, на петляющую по холмам и пригоркам асфальтовую дорогу. Все вокруг было такое виденное-перевиденное, все так намозолило глаза, что от скуки в голове у Витька тоже поплыл серый, нудный туман.