В качестве примера он процитировал несколько секретных циркуляров. Трактирщик уже мало что понимал. Единственное, что он мог промямлить, было то, что одними инструкциями войны не выиграешь.
Уже стемнело, когда унтер собрался наконец в путь. Из-за метели в двух шагах ничего не было видно. Унтер несколько раз повторил:
— Крой все время прямо до самого Писека.
Но вскоре его голос прозвучал не с дороги, а снизу из канавы, куда он скатился по снегу. Помогая себе винтовкой, он с трудом вылез на дорогу. Швейк услышал его приглушенный смех: «Все равно как на катке». Через минуту он съехал опять в канаву, заорав так, что покрыл свист ветра:
— Упаду, паника!
Унтер-офицер напоминал собой муравья, который, свалившись откуда-нибудь, упорно лезет опять наверх. Он повторил пять раз это упражнение и, вылезя наконец к Швейку, уныло сказал:
— Я бы мог вас легко потерять.
— Не извольте беспокоиться, господин унтер, — сказал Швейк. — Самое лучшее, что мы можем сделать, это привязать себя один к другому, таким способом мы друг друга не потеряем. Ручные кандалы при вас имеются?
— Каждому жандарму полагается носить с собой ручные кандалы, — веско сказал унтер и споткнулся. — Это наш насущный хлеб.
— Так давайте, пристегнемся, — предложил Швейк, — попытка — не пытка.
Мастерским движением унтер защелкнул один конец ручных кандалов вокруг руки Шейка, а другой конец вокруг своей. Теперь оба слились воедино, как сиамские близнецы. Оба спотыкались, и унтер тащил за собой Швейка через кучи щебня, а когда падал, то увлекал Швейка за собой. Кандалы врезывались им в руки. Наконец унтер сказал, что так дело дальше не пойдет и нужно разъединиться. После долгих и тщетных усилий освободиться от кандалов унтер вздохнул:
— Мы связаны друг с другом навеки веков.
— Аминь, — сказал Швейк, и оба продолжали трудный путь.
Унтером овладело безнадежное отчаяние. После долгих мучений поздним вечером они дотащились до Писека. На лестнице в жандармском управлении унтер удрученно сказал Швейку:
— Плохо дело — нам друг от друга не освободиться.
И действительно дело было плохо. Дежурный вахмистр послал за ротмистром Кенигом. Первое, что сказал ротмистр, было:
— Дохните-ка на меня! — Быстро и безошибочно поставил он благодаря своему испытанному нюху, диагноз — Ага: ром, контушовка, «чорт»[23]
, рябиновка, ореховка, вишневка и ванильная. Вахмистр, — обратился он к своему подчиненному, — вот вам пример, как не должен выглядеть жандарм. Выкидывать такие штуки — преступление, которое будет разбираться военным судом. Привязать себя к арестованному и притти сюда в таком скотском виде! Снимите с них кандалы.Унтер свободной левой рукой взял под козырек.
— Что еще? — спросил его ротмистр.
— Осмелюсь доложить, господин ротмистр, принес донесение.
— Относительно вас самого пойдет донесение в суд, — коротко сказал ротмистр. — Вахмистр, посадить обоих! Завтра утром приведите их ко мне на допрос, а донесение из Путима просмотрите и пришлите мне на квартиру.
Писецкий ротмистр Кениг был чиновником до мозга костей: подтягивал подчиненных и знал толк в делах бюрократических. В подвластных ему жандармских отделениях никогда не могли с облегчением сказать: «Ну, слава богу, пронесло тучу!» Туча возвращалась с каждым новым посланием, подписанным рукою ротмистра Кенига. С утра до вечера строчил ротмистр выговоры, напоминания и предупреждения и рассылал их по всей округе.
Тяжелые тучи нависли над всеми жандармскими отделениями Писецкой округи после объявления войны. Бюрократические громы гремели над жандармскими головами, и нередко на кого-нибудь из вахмистров, унтеров, рядовых жандармов или канцелярских служащих падали громовые удары. Каждый пустяк влек за собой дисциплинарное взыскание и следствие.
«Если мы хотим победить, — говорил ротмистр Кениг, — нужно ставить точку над «i», а не ограничиваться полумерами». Всюду вокруг себя он подозревал заговоры и измены. У него была твердая уверенность, что за каждым жандармом его округи водятся грешки, порожденные военным временем, и что у каждого из них не одно упущение по службе.