Читаем Последнее сражение. Немецкая авиация в последние месяцы войны, 1944–1945 полностью

К счастью, они были выпущены в моего противника. Повернувшись в кресле, я увидел, что «Лайтнинг» вошел в вираж и начал восходящую спираль. Разрывы зениток следовали за ним. Американец выполнил левый вираж, спикировал и исчез. Я помчался к зенитной батарее, ища ее защиты и пытаясь увидеть, что случилось с моим преследователем. Его разнесло на куски. Я вернулся к своему собственному аэродрому, совершенно не желая этого, потому что развороты и маневры, которые я выполнял, заставили меня потерять всякое представление о направлении полета. Теперь я мог спокойно приземлиться, уверенный в том, что зенитки прикроют меня. Я снова уцелел, но случайность сыграла в моем спасении гораздо большую роль, чем осознанные действия.

Я приземлился, прорулил через летное поле, выключил двигатель и открыл фонарь кабины, но почувствовал, что ни в состоянии подняться с кресла. Мои ноги подкашивались, а сердце колотилось. Руки не могли отпустить ручку управления и рычаг дросселя. Пропеллер замер, но от моего двигателя веяло адским жаром.

Примчался мой механик.

– Каждый, кто видел это, подумал, что вы пролезли сквозь замочную скважину, герр лейтенант.

Он помог мне снять снаряжение. Я был весь мокрый от пота, но смог встать. Моими первыми словами стала просьба дать сигарету.

Дотащившись до столовой, я рухнул в шезлонг. Мой механик все еще занимался проверкой самолета. Долгое время я не мог вымолвить ни слова, а затем, протирая глаза, спросил:

– Где остальные?

Никто не ответил. Мои товарищи стояли вокруг меня молча, словно воды в рот набрали. Некоторые их них покачали головой. Мой механик вернулся и спросил меня о подробностях:

– Что случилось, герр лейтенант? Расскажите нам.

Я махнул ему, чтобы он замолчал, и закрыл лицо руками.

Один за другим начали прибывать другие пилоты, их машины имели сильные повреждения. Парни приземлялись, падали в шезлонги и сидели в абсолютной тишине.

Некоторые из пилотов не вернулись.

Наш командир группы сидел широко расставив ноги и уперев руки в бедра. Через минуту я подошел к нему. Он смотрел прямо перед собой, его волосы были мокрыми от пота, а лицо осунувшимся. Он даже не заметил меня, и я пошел дальше.

Фюзеляж моего самолета позади кабины был похож на решето. Вальтер, командир 4-й эскадрильи,[95] показал мне в своей машине дыру размером с человеческую голову, зиявшую на одном уровне с бронепластиной, прикрывавшей кресло пилота. Снаряд прошел сквозь фюзеляж. Самолет командира группы был словно дуршлаг. Крылья были пробиты сотнями пуль, а в кабине зияла пробоина от снаряда. Снаряд, должно быть, едва не задел его усы. Гюнтер, командир 5-й эскадрильи, лежа под фюзеляжем своего самолета, добросовестно считал дырки в радиаторе. К счастью, он успел приземлиться раньше, чем стало бы слишком поздно. Каждый из наших самолетов, за исключением двух, нуждался в отправке в мастерские для серьезного ремонта.

Глава 7 ПУСТЫЕ СТУЛЬЯ

Ту ночь все мы встретили в столовой. Холодный обед после горячего дня – повар группы определенно был остроумным парнем. Из двенадцати офицеров на перекличке отсутствовали семь, а из унтер-офицеров не вернулась третья часть. Некоторые стулья были пусты, так же как и тарелки на скатерти. Скатанные салфетки ожидали своих владельцев, чьи фамилии были выгравированы на кольцах.[96] Эти пустые стулья символизировали предупреждение и угрозу. Возможно, один или два их владельца вернутся. Возможно, они просто были вынуждены приземлиться где-то еще.

Как и у остальных, аппетит у меня отсутствовал. Мы все были совершенно измотаны. Пустые стулья и тарелки раздражали нас, и ординарец вынес их на кухню. Тишину нарушил голос командира группы. Хриплый, серьезный голос.

– Кто-нибудь из вас знает, где Герберт? Кто-нибудь видел его?

Никто не произнес ни слова.

– Наша группа разлетелась во все стороны, когда атаковали вражеские истребители, – продолжил Старик. – Почему вы не сохранили боевой порядок? У меня на хвосте моментально оказалось приблизительно двенадцать «двухфюзеляжников». Я оглянулся назад. Я был один. Ни одного «Мессершмитта» в поле зрения. Где, черт возьми, вы все были?

– Я получил более тридцати попаданий в свой «ящик», – робко сказал Вальтер.

– И что?! Вы думаете, это достаточно хороший повод? Мой напоминает кусок «Грюйера».[97] В таком случае, как сегодня утром, вы должны сохранять боевой порядок и держаться все вместе, если не можете сделать что-нибудь еще, и не разбегайтесь словно кролики. Поумнейте. Семеро из нас отсутствуют и, скорее всего, не вернутся. Почему? Скажите мне, почему их стулья пусты? Просто потому, что вы не смогли держаться вместе. Вы умчались во все стороны, словно стая попугаев в джунглях, когда слышат рев слона. Результат – никто не был прикрыт огнем соседа. «Лайтнингам» оставалось только разделить вас и начать преследовать.

– Пять к одному, – пробормотал я громко.

– По вашему мнению, что лучше? Пять против одного или двести против сорока истребителей в боевом порядке?

– Это одно и то же, – произнес Зиги.

Перейти на страницу:

Все книги серии За линией фронта. Мемуары

Похожие книги

Девочка из прошлого
Девочка из прошлого

– Папа! – слышу детский крик и оборачиваюсь.Девочка лет пяти несется ко мне.– Папочка! Наконец-то я тебя нашла, – подлетает и обнимает мои ноги.– Ты ошиблась, малышка. Я не твой папа, – присаживаюсь на корточки и поправляю съехавшую на бок шапку.– Мой-мой, я точно знаю, – порывисто обнимает меня за шею.– Как тебя зовут?– Анна Иванна. – Надо же, отчество угадала, только вот детей у меня нет, да и залетов не припоминаю. Дети – мое табу.– А маму как зовут?Вытаскивает помятую фотографию и протягивает мне.– Вот моя мама – Виктолия.Забираю снимок и смотрю на счастливые лица, запечатленные на нем. Я и Вика. Сердце срывается в бешеный галоп. Не может быть...

Адалинда Морриган , Аля Драгам , Брайан Макгиллоуэй , Сергей Гулевитский , Слава Доронина

Детективы / Биографии и Мемуары / Современные любовные романы / Классические детективы / Романы
«Ахтунг! Покрышкин в воздухе!»
«Ахтунг! Покрышкин в воздухе!»

«Ахтунг! Ахтунг! В небе Покрышкин!» – неслось из всех немецких станций оповещения, стоило ему подняться в воздух, и «непобедимые» эксперты Люфтваффе спешили выйти из боя. «Храбрый из храбрых, вожак, лучший советский ас», – сказано в его наградном листе. Единственный Герой Советского Союза, трижды удостоенный этой высшей награды не после, а во время войны, Александр Иванович Покрышкин был не просто легендой, а живым символом советской авиации. На его боевом счету, только по официальным (сильно заниженным) данным, 59 сбитых самолетов противника. А его девиз «Высота – скорость – маневр – огонь!» стал универсальной «формулой победы» для всех «сталинских соколов».Эта книга предоставляет уникальную возможность увидеть решающие воздушные сражения Великой Отечественной глазами самих асов, из кабин «мессеров» и «фокке-вульфов» и через прицел покрышкинской «Аэрокобры».

Евгений Д Полищук , Евгений Полищук

Биографии и Мемуары / Документальное
Идея истории
Идея истории

Как продукты воображения, работы историка и романиста нисколько не отличаются. В чём они различаются, так это в том, что картина, созданная историком, имеет в виду быть истинной.(Р. Дж. Коллингвуд)Существующая ныне история зародилась почти четыре тысячи лет назад в Западной Азии и Европе. Как это произошло? Каковы стадии формирования того, что мы называем историей? В чем суть исторического познания, чему оно служит? На эти и другие вопросы предлагает свои ответы крупнейший британский философ, историк и археолог Робин Джордж Коллингвуд (1889—1943) в знаменитом исследовании «Идея истории» (The Idea of History).Коллингвуд обосновывает свою философскую позицию тем, что, в отличие от естествознания, описывающего в форме законов природы внешнюю сторону событий, историк всегда имеет дело с человеческим действием, для адекватного понимания которого необходимо понять мысль исторического деятеля, совершившего данное действие. «Исторический процесс сам по себе есть процесс мысли, и он существует лишь в той мере, в какой сознание, участвующее в нём, осознаёт себя его частью». Содержание I—IV-й частей работы посвящено историографии философского осмысления истории. Причём, помимо классических трудов историков и философов прошлого, автор подробно разбирает в IV-й части взгляды на философию истории современных ему мыслителей Англии, Германии, Франции и Италии. В V-й части — «Эпилегомены» — он предлагает собственное исследование проблем исторической науки (роли воображения и доказательства, предмета истории, истории и свободы, применимости понятия прогресса к истории).Согласно концепции Коллингвуда, опиравшегося на идеи Гегеля, истина не открывается сразу и целиком, а вырабатывается постепенно, созревает во времени и развивается, так что противоположность истины и заблуждения становится относительной. Новое воззрение не отбрасывает старое, как негодный хлам, а сохраняет в старом все жизнеспособное, продолжая тем самым его бытие в ином контексте и в изменившихся условиях. То, что отживает и отбрасывается в ходе исторического развития, составляет заблуждение прошлого, а то, что сохраняется в настоящем, образует его (прошлого) истину. Но и сегодняшняя истина подвластна общему закону развития, ей тоже суждено претерпеть в будущем беспощадную ревизию, многое утратить и возродиться в сильно изменённом, чтоб не сказать неузнаваемом, виде. Философия призвана резюмировать ход исторического процесса, систематизировать и объединять ранее обнаружившиеся точки зрения во все более богатую и гармоническую картину мира. Специфика истории по Коллингвуду заключается в парадоксальном слиянии свойств искусства и науки, образующем «нечто третье» — историческое сознание как особую «самодовлеющую, самоопределющуюся и самообосновывающую форму мысли».

Р Дж Коллингвуд , Роберт Джордж Коллингвуд , Робин Джордж Коллингвуд , Ю. А. Асеев

Биографии и Мемуары / История / Философия / Образование и наука / Документальное