Мне было трудно поверить, что мою историю, которую я до сих пор могла открыть лишь нескольким людям, рассказали в новостях. Меня охватил страх.
Они вызвали такси, чтобы оно довезло нас до Эрбиля, заплатили водителю и поблагодарили нас за то, что мы оставались здесь так долго. Садясь в машину, мы с Насером ничего не говорили друг другу, но я понимала, что он тоже рад покинуть контрольно-пропускной пункт.
После этого на каждом пункте мы показывали эту бумагу, и нас тут же пропускали. Я сидела на заднем сиденье, свернувшись в клубочек и стараясь немного поспать перед встречей с Сабахом в Эрбиле. Окружающий ландшафт стал зеленее, а фермы и пастбища выглядели ухоженными, потому что их никто не разрушал и не бросал. Небольшие деревни вроде Кочо с глинобитными домами и тракторами сменились более крупными поселениями, а после и городами со зданиями и мечетями крупнее любого дома в Синджаре. В такси я чувствовала себя в безопасности. Когда я открыла окно, даже воздух показался мне более прохладным и освежающим.
Через некоторое время загудел телефон Насера.
– Это Сабах, – сказал он и через пару секунд выругался. – Он видел наше интервью по курдским новостям! Они все-таки показали его.
Насер передал телефон мне. Мой племянник был в ярости.
– Что ты наговорила в этом интервью? Вы должны были подождать меня.
– Они сказали, что не покажут его никому. Они пообещали.
Мне стало плохо от гнева и от мысли, что я подвергла опасности Насера и его родных; я представила, как в этот самый момент боевики врываются в дом Хишама и Мины, чтобы наказать их. Насер знал многих боевиков «Исламского государства», а они знали его. Хотя его лицо было замазано (по крайней мере, в этом асайиш ПСК сдержал свое слово), они могли догадаться, кто он. Мне было трудно поверить, что мою историю, которую я до сих пор могла открыть лишь нескольким людям, рассказали в новостях. Меня охватил страх.
– От этого зависит жизнь семьи Насера и наша жизнь! – продолжал Сабах. – Зачем они это сделали!
Я сдерживала рыдания, не зная, что сказать. Это видео было предательством по отношению к Насеру. Я возненавидела асайиш ПСК за то, что он передал запись телевизионщикам – несомненно, чтобы выставить себя в хорошем свете и лишний раз обвинить ДПК, которая, по его уверениям, предала езидов.
– Лучше бы я умерла в Мосуле, чем они показали эту запись по телевизору, – искренне сказала я.
Представители ПСК нас использовали. Они просто хотели показать миру, как ДПК не спасла езидов, и им было наплевать на меня, на мое благополучие, на Насера и его родных в Мосуле. ИГИЛ обращалось со мной как с вещью, но в ПСК поступили примерно так же – воспользовались мной для своей пропаганды.
Слова значат разное для разных людей, и твоя история легко может превратиться в оружие, которое используют против тебя же.
Эта запись долго преследовала меня. Братья сердились, что я показала свое лицо и рассказала о нашей семье, а Насер беспокоился о своей безопасности. Хезни говорил: «Представляешь, как будет ужасно, когда мы позвоним Хишаму и скажем, что его сын погиб, потому что помог тебе». Они также сердились за то, что я критиковала пешмерга ДПК на камеру. В конце концов, лагеря для езидов создавались на территории ДПК, и мы снова зависели от этой партии.
Я быстро усвоила, что моя личная трагедия для кого-то могла служить политическим инструментом, особенно в таком месте, как Ирак. С тех пор мне приходилось быть осмотрительной в словах, потому что слова значат разное для разных людей, и твоя история легко может превратиться в оружие, которое используют против тебя же.
Документы ПСК перестали действовать
на большом контрольно-пропускном посту у Эрбиля. Подъездные дороги к нему были разделены прочными бетонными взрывозащитными стенами на случай атак террористов-смертников и украшены фотографиями Масуда Барзани. На этот раз мы не удивились, когда пешмерга приказали нам выйти из такси и последовать за ними в кабинет – небольшое помещение с деревянным письменным столом, за которым сидел начальник. Камеры здесь не было, как не было и лишних людей, но перед началом беседы я все равно позвонила Сабаху, который постоянно присылал сообщения, выясняя, почему мы задерживаемся. Мы не знали, как долго продлится эта беседа.Начальник задавал те же вопросы,
что и представитель службы безопасности ПСК, и я отвечала, опять же умолчав про изнасилования и скрыв подробности о семье Насера. На этот раз я старалась не говорить ничего плохого про пешмерга ДПК. Он записывал все мои слова, и когда мы закончили, улыбнулся и встал.– Ваш благородный поступок навсегда останется в памяти, – сказал он Насеру, целуя его в обе щеки. – Аллах любит вас за то, что вы сделали.
Насер оставался спокоен.