– Желаю тебе счастливой жизни, Надия. И чтобы с этих пор тебя ждала только радость. Моя семья постарается помочь другим, таким как ты. Если в Мосуле есть девушки, которые хотят сбежать, пусть свяжутся с нами. Может, однажды, после того как все девушки освободятся и ДАИШ уйдет из Ирака, мы встретимся снова и поговорим обо всем этом.
С этими словами Насер тихо рассмеялся.
– Ну, как ты, Надия?
– Жарко, – ответила я, улыбаясь.
– Никогда не забуду, – сказал Насер, поддразнивая меня. – Очень жарко, Насер, очень жарко.
Затем улыбка исчезла с его лица, и он сказал:
– Да пребудет с тобой Бог, Надия.
– И с тобой пусть пребудет Бог, Насер, – ответила я.
Он направился к выходу, а я молилась Тауси Малаку, чтобы вся его семья объединилась где-нибудь в безопасности. Он ушел раньше, чем я закончила молитву.
После того как Насер уехал из Эрбиля,
я пыталась выяснить, что происходит с ним и его семьей. Меня охватывало чувство вины каждый раз, когда я вспоминала ту сделанную ПСК видеозапись, и я молилась, чтобы она не навлекла на них неприятности. Насер был парнем из бедного района, и мы с Хезни опасались, что рано или поздно ему придется иметь дело с террористами. На протяжении нескольких лет ИГИЛ пускало корни в его городе, играя на недовольстве суннитов и на нестабильности в стране. Многие надеялись, что террористы – это те же баасисты и что они вернут суннитам власть. Но несмотря на утрату иллюзий, уже после возвращения Насера из Курдистана некоторые мальчики превратились в солдат, и, что еще хуже, в фанатичных верующих. Удалось ли сыновьям Мины уклониться от участия в войне? Я не знаю этого до сих пор.Хезни по-настоящему беспокоился о том, что с ними что-то случится.
– Они помогли тебе. Как нам пережить, если их за это накажут? – спрашивал он.
Он очень ответственно относился к роли главы нашего семейства. Конечно, находясь в Заху, а позже в лагере беженцев, он ничего не мог поделать. Хезни пару раз поговорил с Хишамом и Насером по телефону, но потом автоматический голос ответил, что номер недоступен. После этого Хезни оставалось полагаться на информацию, полученную окольными путями. Как мы узнали однажды, ИГИЛ все-таки выяснило, что Насер помогал мне, и арестовало Башира и Хишама, но мужчины убедили боевиков, что Насер действовал один.
Их семья по-прежнему жила в Мосуле, когда в 2017 году иракская армия начала операцию по освобождению города. Тогда стало еще труднее получать сведения. Хезни слышал, что в 2017 году братья Насера погибли во время сражения между ИГИЛ и иракской армией за контроль над дорогой, соединяющей Мосул и Вади-Хаджар, но мы точно не знаем, как именно. Семья жила в Восточном Мосуле, который первым освободили в том году, и они, возможно, спаслись или погибли во время бегства. Я слышала, что ИГИЛ использовало людей в качестве живого щита, а когда иракские военные стали наступать, боевики загоняли гражданских в свои здания, которые собирались бомбить американцы. Выбравшиеся из Мосула люди описывали происходящее там как настоящий ад. Нам оставалось только молиться о том, чтобы наши знакомые были живы и здоровы.
Прежде чем отправиться в дом тетки, мы заехали в больницу Дахука, где до сих пор лечились от ран Саид с Халедом. Лагерь беженцев еще не был оборудован, и сбежавшие в Иракский Курдистан езиды спали где могли. Езидские семьи занимали недостроенные жилые здания на окраине города, разбивая палатки, выданные им гуманитарными организациями и агентствами по предоставлению помощи, прямо на бетонных полах. В этих высотных зданиях не было наружних стен, и, проезжая мимо, я беспокоилась о безопасности проживающих там семей. Несколько раз маленькие дети действительно падали с верхних этажей. Но им больше некуда было идти. В ожидании открытия лагеря езиды готовили на керосиновых горелках и выстраивались в огромные очереди за медицинской помощью. Практически весь Синджар разместился в этих высотках, и у них не осталось ничего своего. Когда агентства привозили еду, люди отчаянно толкались между собой за каждый пакет. Матери бежали к этим машинам что было сил, чтобы получить банку молока.
В больнице меня ждали Хезни, Сауд, Валид и моя тетка. Увидев друг друга, мы залились слезами, крепко обнялись и стали осыпать друг друга вопросами, пока немного не успокоились и не начали слышать, что говорят другие. Я вкратце рассказала, что случилось со мной, умолчав об изнасиловании. Моя тетя завыла и заголосила похоронную песню, ту, что обычно поют плакальщицы, водя хоровод вокруг умершего и ударяя себя в грудь, чтобы показать свою скорбь. Иногда они так ходят и голосят часами, пока не захрипит горло и не онемеют ноги и грудь. Тетя моя не двигалась, но ее громкий голос, должно быть, было слышно во всем Дахуке.
Хезни вел себя спокойнее. Мой обычно эмоциональный брат, который плакал каждый раз, когда кто-то из родственников заболевал, и который сочинил целую книгу любовных стихотворений, ухаживая за Джилан, был озабочен загадкой собственного спасения.