Фрычо и граф два раза прошли мимо беседки торопливым шагом, как люди, которые совещаются по важным делам. Они немного помолчали, потом Фрычо заговорил:
— Все это ни к чему, граф, я и так знаю, кто она. Если бы она была вдовой, то не скрывала бы этого, а была бы замужем — носила бы обручальное кольцо. Я уверен: она разведенная.
— Все может быть, — задумчиво пробурчал граф. — Наверно, ты прав. Иначе почему бы ей не носить кольца? А ты уверен, Фрычо, что у нее нет на руке обручального кольца?
— Ха, ха! Ты, граф, видно, совсем меня не знаешь! Разве от меня что-нибудь укроется? Стоит мне взглянуть на женщину, и я вижу мельчайшую деталь ее туалета — ленточку, булавочку, как же я могу не заметить такой важной вещи, как обручальное кольцо. У нее на руке дорогой перстень, а обручального кольца нет.
— Пойдем, Фрычо, завтракать, дьявольски хочется есть.
— Хорошо, а потом отправимся к ней?
— Не знаю. Меня пригласили на преферанс.
— А я пойду, только сначала загляну к графине.
— Зачем?
— Ха, ха, ха, если бы ты знал, граф! Гениальный попугай…
Конца фразы Генрик не расслышал, так как молодые люди удалились.
Генрик иронически улыбнулся. Он слышал имя своей сестры, которое упоминалось вместе с Михалко, закуской, преферансом, попугаем. «Какие странные люди, — подумал он, — интересуются женщиной ради красивых глаз и большого состояния, не понимая, не умея оценить ее. Им в голову не придет, стоят ли они ее, способны ли составить ее счастье, совпадают ли их интересы? Никто не пытался заглянуть ей в душу — зачем им душа? Регина красива, богата, им этого вполне достаточно.
Удивительно, что они не чувствуют своего ничтожества. Спесь ослепила их, и они протягивают руки к солнцу. Зачем им солнце? Потому что оно источник тепла, жизни и всего хорошего, что есть на земле? Нет, они тянутся к солнцу, потому что оно блестит, а они, как дети, любят все блестящее».
Поглощенный этими мыслями, Генрик медленно пересек парк, поднялся на балкон и остановился в дверях, ведущих в гостиную.
В гостиной сидела Регина с шитьем в руках, а напротив — Равицкий. Он читал ей вслух. Волосы Регины блестели в лучах солнца.
Услышав шаги, инженер обернулся и весело сказал, вставая:
— Где это ты изволил пропадать? Я уже целый час жду тебя.
Генрик пожал руку дорогому гостю.
— Пока тебя не было, — проговорила Регина, — мы беседовали с паном Равицким, а потом начали читать очень интересную книгу.
— Какую? — спросил Генрик и сел.
— Я обнаружил на столе прекрасную книгу о древнегреческом искусстве, и она навела нас на мысль, что люди в разные эпохи по-разному понимали красоту.
— По-моему, — сказал Генрик, — истинная красота должна одинаково цениться во все времена.
— Конечно, — согласился Стефан, — но каждая эпоха создавала свой идеал красоты. В древней языческой Греции был культ человеческого тела. И в античных статуях с потрясающей силой запечатлены безукоризненно правильные формы, но нет даже намека на внутренний мир, озаряющий человека своим светом. Христианство окутало человека туманом аскетизма; плоть, как нечто омерзительное, была предана анафеме; человек пожелал освободиться от телесной оболочки и еще при жизни стать чистым духом. Поэтому искусство в раннюю эпоху христианства пренебрегает формами человеческого тела. Фрески тех лет поражают огромными размерами; фигуры на картинах или вырезанные из дерева вызывают недоумение — до того они расплывчатые и застывшие. Лишь спустя века уразумели, что тело без души мертво и дух, не заключенный в телесную оболочку, расплывается в неуловимом тумане абстракции. Из области искусства это понятие перешло и на человеческие отношения. Человечество перестала удовлетворять только телесная красота, — душа, внутренний мир стали играть большую роль во взаимоотношениях людей. Но это не значит, что плоть продолжали считать чем-то постыдным; напротив, наука, позволив людям познать самих себя, доказала, что дух, освобожденный от материи, — абстракция, а человек без души — животное.
— Я слышу, речь идет о душе, — раздался голос доктора, вошедшего через балконную дверь. — Скажите пожалуйста, понимаете ли вы, что такое дух?
— Ты, эскулап, верно, станешь утверждать, — проговорил Генрик, — что дух — результат деятельности головного мозга и зависит от того, как в голове человека сплетаются нервы и располагаются извилины.
— Вот именно, — ответил доктор. — Несколько лет посвятил я изучению головного мозга и пришел к выводу, что там — начало и конец всего, что люди окрестили звучными словами. На самом деле — это всего лишь результат развития клеток мозга.
— А видели вы функционирующий живой мозг? — спросил Равицкий.
— Признаться, наука еще не нашла такого способа.
— Мне это известно, — продолжал Равицкий, — а потому, и по ряду других причин, я не стал бы категорически утверждать, что то, что люди в течение веков полагали за нечто обособленное, есть проявление материи.
— Вы отвергаете науку? — спросил медик.