Читаем Последняя жатва полностью

Памятен Петру Васильевичу этот колхозный машинный двор! Сейчас он оборудован, как надо, есть электричество, водопровод, душевые кабины, газосварочные аппараты, сжатый воздух в баллонах – для подкачки шин, продувки радиаторов. А той, далекой уже, зимой, когда привели из МТС старенькие тракторы, ставшие колхозной собственностью, тут ничего тогда не было, только одна вот эта голая, заснеженная земля. Даже какого-нибудь укрытия для трактористов – чтоб забежать погреться, хлебнуть глоток-другой кипятку. И первый ремонт колхозной техники трактористы делали просто на снегу, под открытым небом. А каково работать с металлом в мороз, на ледяном ветру, – это может понять только тот, кто сам это испытал, у кого до мяса срывало кожу от нечаянного прикосновения голой руки к железу, кто стыл до костей, лежа на тонком брезенте под трактором, чтобы снять масляной поддон, отвернуть болты и гайки, крепящие мотор к раме, кто через каждые полчаса совался в костер, протягивая в него бесчувственные руки, чтоб вернуть им движение, чтоб на очередные полчаса они получили силу держать гаечный ключ, молоток, зубило. Если бы Петру Васильевичу предложили припомнить, когда всего тяжелей пришлось ему в жизни, в труде, так, что и сейчас прохватывает дрожь при одном только воспоминании, при мысли – повторить, пережить такое снова, он назвал бы этот двадцатилетней давности ремонт на снегу. И, как нарочно, зима выдалась лютая, трескучая, без ростепелей; солнце если и сверкало, то холодное, морозное; казалось, от него только жестче холод, пронзительней пробирается он под одежды. Приходил председатель Василий Федорович, только что, в эту же зиму, заступивший на председательский пост, смотрел, ничего не говоря, – что мог он сказать в ободрение? Приходил, чтоб просто измерзнуть вместе с трактористами, – так, должно быть, его душе было легче… Распорядился давать в обед на человека по сто граммов спирта – зимнюю солдатскую фронтовую норму. Крыли его потом в райкоме за этот спирт, – дескать, нашел метод поддержки! А то они, трактористы, сами мало пьют! Петр Васильевич и не думал тогда, что дотянет он до конца, со дня на день ждал – свалится с жестокой простудой, воспалением легких, – как свалились Федор Данковцев, Мирон Козломякин, еще человек пять… Один Митроша не унывал, – ему, побывавшему в трудбатальоне, теперь все было вроде семечек. Приходил утром веселый, даже какой-то радостный, крепко, в долгий запас, разогретый домашней самогонкой. Скаля желтоватые зубы, выдавал какую-нибудь новую байку. Работая, тоже балагурил, все пугал Алешку Данковцева, Федорова брата, молодого паренька, первогодка в механизаторах, разными страшными историями, что будто бы видел сам, своими глазами. Например, как при запуске необкатанного двигателя на ХТЗ заводная рукоять, случается, бьет в обратную, и однажды так вот у одного раззявы-тракториста напрочь вырвало из плеча руку. Алешка делал вид, что не верит, не такой он простак, чтоб так дешево его «купить», но когда наступал момент провернуть коленвал рукояткой, сделать двигателю пробный пуск – его почему-то никогда не оказывалось на месте, и крутить рукоять доставалось кому-нибудь другому…

И какою же победою показались трактористам обычные их ремонтные дела, когда после двух месяцев мученической возни на зимнем холоде все тракторы снова были на ходу, в надежном здоровье, готовыми и пахать, и сеять!

Перейти на страницу:

Похожие книги

Аламут (ЛП)
Аламут (ЛП)

"При самом близоруком прочтении "Аламута", - пишет переводчик Майкл Биггинс в своем послесловии к этому изданию, - могут укрепиться некоторые стереотипные представления о Ближнем Востоке как об исключительном доме фанатиков и беспрекословных фундаменталистов... Но внимательные читатели должны уходить от "Аламута" совсем с другим ощущением".   Публикуя эту книгу, мы стремимся разрушить ненавистные стереотипы, а не укрепить их. Что мы отмечаем в "Аламуте", так это то, как автор показывает, что любой идеологией может манипулировать харизматичный лидер и превращать индивидуальные убеждения в фанатизм. Аламут можно рассматривать как аргумент против систем верований, которые лишают человека способности действовать и мыслить нравственно. Основные выводы из истории Хасана ибн Саббаха заключаются не в том, что ислам или религия по своей сути предрасполагают к терроризму, а в том, что любая идеология, будь то религиозная, националистическая или иная, может быть использована в драматических и опасных целях. Действительно, "Аламут" был написан в ответ на европейский политический климат 1938 года, когда на континенте набирали силу тоталитарные силы.   Мы надеемся, что мысли, убеждения и мотивы этих персонажей не воспринимаются как представление ислама или как доказательство того, что ислам потворствует насилию или террористам-самоубийцам. Доктрины, представленные в этой книге, включая высший девиз исмаилитов "Ничто не истинно, все дозволено", не соответствуют убеждениям большинства мусульман на протяжении веков, а скорее относительно небольшой секты.   Именно в таком духе мы предлагаем вам наше издание этой книги. Мы надеемся, что вы прочтете и оцените ее по достоинству.    

Владимир Бартол

Проза / Историческая проза
Чудодей
Чудодей

В романе в хронологической последовательности изложена непростая история жизни, история становления характера и идейно-политического мировоззрения главного героя Станислауса Бюднера, образ которого имеет выразительное автобиографическое звучание.В первом томе, события которого разворачиваются в период с 1909 по 1943 г., автор знакомит читателя с главным героем, сыном безземельного крестьянина Станислаусом Бюднером, которого земляки за его удивительный дар наблюдательности называли чудодеем. Биография Станислауса типична для обычного немца тех лет. В поисках смысла жизни он сменяет много профессий, принимает участие в войне, но социальные и политические лозунги фашистской Германии приводят его к разочарованию в ценностях, которые ему пытается навязать государство. В 1943 г. он дезертирует из фашистской армии и скрывается в одном из греческих монастырей.Во втором томе романа жизни героя прослеживается с 1946 по 1949 г., когда Станислаус старается найти свое место в мире тех социальных, экономических и политических изменений, которые переживала Германия в первые послевоенные годы. Постепенно герой склоняется к ценностям социалистической идеологии, сближается с рабочим классом, параллельно подвергает испытанию свои силы в литературе.В третьем томе, события которого охватывают первую половину 50-х годов, Станислаус обрисован как зрелый писатель, обогащенный непростым опытом жизни и признанный у себя на родине.Приведенный здесь перевод первого тома публиковался по частям в сборниках Е. Вильмонт из серии «Былое и дуры».

Екатерина Николаевна Вильмонт , Эрвин Штриттматтер

Проза / Классическая проза