Читаем Последний самурай полностью

Нет, говорю я. Но все равно это лучшая методика.


Приехали и уехали два поезда Кольцевой линии, подъехал и отбыл до «Апминстера» поезд линии Дистрикт. Она сказала Но как заставить ребенка столько работать и я объяснила про пять слов и про маркер «Шван-Штабило» + она сказала Да, но не может быть, чтобы так просто, не может быть…

и я поневоле подумала про всякое, про что лучше бы не думать, например, как трудно все время держать себя в руках и как трудно будет держать себя в руках.

Она, похоже, взаправду заинтересовалась, потому что приехал и уехал поезд до «Баркинга», а она все не уходила. Она сказала, что, к примеру, сама учила латынь, и если учишь ребенка французскому, простой задачей в день может быть одно слово, но во флективных языках грамматика — страшное дело, 4-летка не разберется.

Я сказала, что, по-моему, детям нравится сравнивать всякие предметы, это совсем не так сложно, я объяснила, что слова должны быть похожие, и он видел, что они похожи, хотя, конечно, ему стало понятнее потом, когда попривык.

Она сочувственно улыбнулась. Как это мило — объяснять такое четырехлетке.

Я не задумывала в первый же день объяснять ему склонения — я прекрасно понимала, что сказал бы г-н Ма. Но Л так увлеченно раскрашивал слова маркером, и это такое облегчение, когда ребенок находит себе занятие и занимается с удовольствием, что я составила ему несколько табличек (включая двойственное), утешаясь тем, что г-на Ма тут нет и он не увидит.

Пришлось лезть в словарь, отыскивать все диалектные формы, и в итоге у Л было много-много-много слов, их все можно было раскрашивать, и это было очень приятно.

Я сказала ему, что можно раскрашивать все слова, какие найдет, + вернулась к Джону Денверу, а «Илиаду» 1–12 оставила на стуле.

Миновало часа четыре или пять. Через некоторое время я оторвалась от работы — Л сидел на полу. Я подошла, и он мне улыбнулся. Он начал с 1-й песни «Илиады» в моем оксфордском издании и раскрасил свои пять слов, а также все определенные артикли до конца 12-й песни, и все страницы были усеяны зелеными квадратиками.

Он сказал А где второй том? Мне надо закончить.

После краткой паузы я терпеливо ответила, что не знаю, где второй том, я сама его искала, и терпеливо прибавила Может, лучше выучить еще слова и опять поработать с первым томом. Можно взять другой цвет. А если захочешь еще потренироваться, тогда возьмешь второй том.

Он сказал Ладно. А можно в этот раз десять слов?

Я сказала Natürlich. Сколько угодно. У тебя прекрасно получается. Я думала, тебе будет слишком сложно.

Он сказал Да ничего мне не сложно.

+ я снова посмотрела на разукрашенную страницу и сказала

И НЕ СМЕЙ красить БЕЗ СПРОСУ в ЛЮБОЙ ДРУГОЙ КНИГЕ.

Вот и все, что я сказала, + это было чересчур. Из грудной клетки, щебеча, вырывается Чужой и у тебя на глазах пожирает твоего ребенка. Л поглядел на страницу,

+ я вернулась к работе, и он вернулся к работе.

Я старалась быть терпеливой и доброй, но тут у меня получилось неважно.

Миновала неделя. Я слыхала, дети не умеют сосредоточиваться. Что, господи боже, способно помешать ребенку на чем-нибудь сосредоточиться? К тому же Л у нас мономаньяк. Он вылетал из кровати в 5:00 утра, надевал четыре или пять свитеров, шел вниз за своими восемью маркерами и брался за работу. Где-то в 6:30 он мчался наверх доложить об успехах и махал у меня перед носом фломастерной страницей, и я, кто критикует родителей, которые отмахиваются от детей всякими «отлично, отлично», бормотала Отлично отлично, а затем, обезоруженная этой сияющей мордочкой, задавала вопросы. Пару часов вверх-вниз по лестнице бегали слоны + наступало время вставать.

Миновала, как я уже сказала, неделя. В один прекрасный день я на пару минут бросила печатать, чтоб почитать Ибн Баттуту[68], + подошел Л и просто посмотрел. Ни слова не сказал. Я понимала, что это значит: это значит, что, невзирая на все свои благие намерения, я не очень-то хорошо себя веду. И я сказала: Объяснить тебе? И естественно, он сказал, что объяснить, и вся процедура повторилась, и я дала ему почитать маленькую сказку про зверей из «Калилы и Димны». Теперь по вечерам я подбирала ему и записывала двадцать слов из обеих книжек, чтоб он не скучал в 5:00 утра.

Миновало четыре дня. Я старалась следить за собой, но это удается не всегда, и в один прекрасный день я полезла что-то проверять в Книге Исаии. Я достала Танах и подошел Л и посмотрел и этого хватило.

Читаю «Учим кану — ПРОСТОЙ метод!!!» Л читает «Джок в вельде»[69].

Воображаю, как стану объяснять все это ребенку.

こて わ さらぺ

Котэ ва сарапэ

どば ね るびた ほぱ ほぱ ほぱ

Доба нэ рубита хопа хопа хопа

Ничего не получится.

6

Мы никогда ничего не делаем

Миновала неделя, наступил солнечный ветреный день. Бледно-зеленые почки на голых черных ветвях. Я думала, мы подышим воздухом, но ветер слишком кусался.

Перейти на страницу:

Все книги серии Иностранная литература. Современная классика

Время зверинца
Время зверинца

Впервые на русском — новейший роман недавнего лауреата Букеровской премии, видного британского писателя и колумниста, популярного телеведущего. Среди многочисленных наград Джейкобсона — премия имени Вудхауза, присуждаемая за лучшее юмористическое произведение; когда же критики называли его «английским Филипом Ротом», он отвечал: «Нет, я еврейская Джейн Остин». Итак, познакомьтесь с Гаем Эйблманом. Он без памяти влюблен в свою жену Ванессу, темпераментную рыжеволосую красавицу, но также испытывает глубокие чувства к ее эффектной матери, Поппи. Ванесса и Поппи не похожи на дочь с матерью — скорее уж на сестер. Они беспощадно смущают покой Гая, вдохновляя его на сотни рискованных историй, но мешая зафиксировать их на бумаге. Ведь Гай — писатель, автор культового романа «Мартышкин блуд». Писатель в мире, в котором привычка читать отмирает, издатели кончают с собой, а литературные агенты прячутся от своих же клиентов. Но даже если, как говорят, литература мертва, страсть жива как никогда — и Гай сполна познает ее цену…

Говард Джейкобсон

Проза / Современная русская и зарубежная проза / Современная проза
Последний самурай
Последний самурай

Первый великий роман нового века — в великолепном новом переводе. Самый неожиданный в истории современного книгоиздания международный бестселлер, переведенный на десятки языков.Сибилла — мать-одиночка; все в ее роду были нереализовавшимися гениями. У Сибиллы крайне своеобразный подход к воспитанию сына, Людо: в три года он с ее помощью начинает осваивать пианино, а в четыре — греческий язык, и вот уже он читает Гомера, наматывая бесконечные круги по Кольцевой линии лондонского метрополитена. Ребенку, растущему без отца, необходим какой-нибудь образец мужского пола для подражания, а лучше сразу несколько, — и вот Людо раз за разом пересматривает «Семь самураев», примеряя эпизоды шедевра Куросавы на различные ситуации собственной жизни. Пока Сибилла, чтобы свести концы с концами, перепечатывает старые выпуски «Ежемесячника свиноводов», или «Справочника по разведению горностаев», или «Мелоди мейкера», Людо осваивает иврит, арабский и японский, а также аэродинамику, физику твердого тела и повадки съедобных насекомых. Все это может пригодиться, если только Людо убедит мать: он достаточно повзрослел, чтобы узнать имя своего отца…

Хелен Девитт

Современная русская и зарубежная проза
Секрет каллиграфа
Секрет каллиграфа

Есть истории, подобные маленькому зернышку, из которого вырастает огромное дерево с причудливо переплетенными ветвями, напоминающими арабскую вязь.Каллиграфия — божественный дар, но это искусство смиренных. Лишь перед кроткими отворяются врата ее последней тайны.Эта история о знаменитом каллиграфе, который считал, что каллиграфия есть искусство запечатлеть радость жизни лишь черной и белой краской, создать ее образ на чистом листе бумаги. О богатом и развратном клиенте знаменитого каллиграфа. О Нуре, чья жизнь от невыносимого одиночества пропиталась горечью. Об ученике каллиграфа, для которого любовь всегда была религией и верой.Но любовь — двуликая богиня. Она освобождает и порабощает одновременно. Для каллиграфа божество — это буква, и ради нее стоит пожертвовать любовью. Для богача Назри любовь — лишь служанка для удовлетворения его прихотей. Для Нуры, жены каллиграфа, любовь помогает разрушить все преграды и дарит освобождение. А Салман, ученик каллиграфа, по велению души следует за любовью, куда бы ни шел ее караван.Впервые на русском языке!

Рафик Шами

Проза / Современная русская и зарубежная проза / Современная проза
Пир Джона Сатурналла
Пир Джона Сатурналла

Первый за двенадцать лет роман от автора знаменитых интеллектуальных бестселлеров «Словарь Ламприера», «Носорог для Папы Римского» и «В обличье вепря» — впервые на русском!Эта книга — подлинный пир для чувств, не историческая реконструкция, но живое чудо, яркостью описаний не уступающее «Парфюмеру» Патрика Зюскинда. Это история сироты, который поступает в услужение на кухню в огромной древней усадьбе, а затем становится самым знаменитым поваром своего времени. Это разворачивающаяся в тени древней легенды история невозможной любви, над которой не властны сословные различия, война или революция. Ведь первое задание, которое получает Джон Сатурналл, не поваренок, но уже повар, кажется совершенно невыполнимым: проявив чудеса кулинарного искусства, заставить леди Лукрецию прекратить голодовку…

Лоуренс Норфолк

Проза / Историческая проза

Похожие книги

Зулейха открывает глаза
Зулейха открывает глаза

Гузель Яхина родилась и выросла в Казани, окончила факультет иностранных языков, учится на сценарном факультете Московской школы кино. Публиковалась в журналах «Нева», «Сибирские огни», «Октябрь».Роман «Зулейха открывает глаза» начинается зимой 1930 года в глухой татарской деревне. Крестьянку Зулейху вместе с сотнями других переселенцев отправляют в вагоне-теплушке по извечному каторжному маршруту в Сибирь.Дремучие крестьяне и ленинградские интеллигенты, деклассированный элемент и уголовники, мусульмане и христиане, язычники и атеисты, русские, татары, немцы, чуваши – все встретятся на берегах Ангары, ежедневно отстаивая у тайги и безжалостного государства свое право на жизнь.Всем раскулаченным и переселенным посвящается.

Гузель Шамилевна Яхина

Современная русская и зарубежная проза
Адам и Эвелин
Адам и Эвелин

В романе, проникнутом вечными символами и аллюзиями, один из виднейших писателей современной Германии рассказывает историю падения Берлинской стены, как историю… грехопадения.Портной Адам, застигнутый женой врасплох со своей заказчицей, вынужденно следует за обманутой супругой на Запад и отважно пересекает еще не поднятый «железный занавес». Однако за границей свободолюбивый Адам не приживается — там ему все кажется ненастоящим, иллюзорным, ярмарочно-шутовским…В проникнутом вечными символами романе один из виднейших писателей современной Германии рассказывает историю падения Берлинской стены как историю… грехопадения.Эта изысканно написанная история читается легко и быстро, несмотря на то что в ней множество тем и мотивов. «Адам и Эвелин» можно назвать безукоризненным романом.«Зюддойче цайтунг»

Инго Шульце

Проза / Современная русская и зарубежная проза / Современная проза