Тайрия протягивает навстречу женщине руку, та тянет к ней свою. Их ладони соприкасаются, но вместо живого тепла девушка чувствует лишь озноб от прикосновения металла.
«Кроме меня здесь никого нет», – понимает она. Приходится верить, что огненно-рыжая незнакомка и она сама – это один и тот же человек, и то, что скрывалось под складками бархата, действительно зеркало.
Тут до нее доносится пение. Хор. Мужской хор. Она в монастыре? Но убранство комнаты не похоже на келью монаха. Тогда откуда слышатся эти голоса?
Тайрья идет навстречу звуку. Узкие коридоры открывают перед собой свои каменные объятья. Газовые факелы чадят, заполняя желтым маревом все пространство от пола до высокого потолка. Она идет долго, босые ступни зябнут от прикосновения к ним холодных истертых временем плит, но хор не хочет показываться на глаза. Он то стихает, то запевает вновь, изводя ее собственной же нетерпеливостью.
Чугунные решетки, заросшие бахромой пыли, обтянутые, как пальцы перчатками, паутиной, с грохотом поднимаются перед девушкой, приглашая пройти, будто заманивают в ловушку.
Где бы она ни шла, вокруг постоянно шелестит шепот: диалог мужчины и женщины. Говорящие не видны, их нигде нет. Отчего же отзвуки их голосов следуют за ней повсюду?
Жалобный шепот француженки напоминает о данном ей обещании, просит пощады. Но тяжелый бас не умолим: время пришло. Он снова и снова повторяет это.
Женщина призывает вспомнить о любви, еле слышно шепчет о страхе.
Но ее невидимый собеседник остается глух к отчаянным призывам.
Чужое сбивчивое дыхание, следующее по пятам, подгоняет идущую. Страх незнакомки передается услышавшей ее девушке. Страх заставляет бежать. Все быстрей и быстрей. Он грозится настигнуть, смять, раздавить.
Впереди яркий свет. В уши бьет оглушительный рокот звуковой волны. Он заставляет согнуться, зажав ладонями уши. Кажется, цель уже близко.
Просторный зал. Длинные узкие окна. Тайрья медленно движется вглубь зала, запрокидывает голову. От высоты, на которой находится частокол опорных балок и перекладин, идет кругом голова. Горящие свечи расставлены на полу. И никого нет. Лишь обрушившаяся сверху мертвая тишина.
Огоньки образуют правильный круг. Девушка перешагивает невидимую границу, и теперь свечи окружают ее со всех сторон. Она растерянно оглядывается.
Неизвестно откуда, прямо из окон, прямо сквозь стены просачиваются похожие на зомби фигуры монахов. Со всех сторон Тайрья видит их угрюмые лица. Обрывки грязно-белых мантий, одинаковых у всех, раздувает ползущий по полу ветер. Нет, это не мантии, это вообще трудно назвать одеждой: лохмотья, еле прикрывающие старые ссохшиеся тела. Мешки с костями, обтянутыми дряблой кожей, источающие омерзительный запах гниющей плоти, окружают ее, жмутся ближе.
Быстрее бежать, пока не поздно!
Отчаянная попытка. Взрыв бешеного пульса в висках. Агония бессилия. Эти истлевшие, источающие пронзительную вонь вскрытых могил, чудовища впились в нее бульдожьей хваткой. Они рвут в клочья ее одежду, больно царапают кожу длинными и прочными, как сталь, когтями, пока она безуспешно вырывается из цепких объятий. Тайрья, издав вопль отчаянья и горькой досады, замирает на мгновение, перевести дух. Теперь совершенно очевидно, что бежать уже поздно.
Слишком поздно. Выход загорожен громадной, как скала, мужской фигурой. Полы черной сутаны плавно скользят по воздуху при каждом его шаге. Он медленно, хищно подбирается к ней. Внутри все сжалось в плотный комок, если бы могла, она сжалась бы вся, превратилась в песчинку, забилась в щель в полу, лишь бы не попасться ему на глаза. Но теперь слишком поздно. Теперь черный монах приближается к ней с неотвратимостью бури, и удушающая атмосфера ужаса сгущается вокруг, парализуя мозг.
С видом ястреба, наметившего жертву, он вынимает из складок сутаны длинный плетеный кнут с резной костяной рукоятью. Ядовитой змеей разворачивается тонкое кожаное плетение. Затяжной и одновременно четкий щелчок аккуратно срезает горящие на полу свечи. Ровно по кругу распространяется огонь, стягивая плотнее в кольцо тех, кто окружает пленницу. Монахи запевают вновь. Тайрья готова поклясться, что слышала именно их. Нет выхода. Огонь горит все жарче, его стена все выше. На мгновение, на ничтожное мгновение, пламя расступается, но не чтобы дать ей последнюю надежду на спасение, нет, только лишь, чтобы довести ее отчаянье до степени безумия – пропустить черного монаха в центр ловушки.
Обжигающая молния удара – и мир, перевернувшись, застывает вверх дном. Каменные плиты холодят кожу щеки и ладоней. Оцепеневший взгляд подмечает шероховатости и песок на полу, трещины в камне. Но болевой шок длится недолго.
Еще один рывок, последний и отчаянный. Опять цепкие и костлявые пальцы, покрытые язвами и струпьями. Они тянут назад, они жмутся ближе, от их гнилостного дыхания переворачивается все внутри. Тайрья извивается ужом, пинается голыми пятками, брыкается, оказавшись крепко зажатой и приподнятой над полом одним из противников, подобравшихся с тыла.
– Грязные ублюдки! Отпустите меня!