— Прости гнев благородной души, возмущающейся от постыдного обвинения.
— Вы меня прогоняли прежде, чем я вас обвинил.
— О! Прости еще больше бедной молодой девушке, которую притесняют ее родители и которая видит себя разлученной навсегда, может быть, с тем, кого она любит. Отец мой безжалостен, мать мечтает для меня о союзах гораздо выше моих слабых достоинств. Подозрение с их стороны хуже смерти для меня.
— Вы, однако, не погибаете за то, что меня любили, — сказал Эсперанс, — и со мною вам нечего опасаться ни бедности, ни бесславия.
— Вы не знаете ваших родителей, — сказала молодая девушка с лицемерной кротостью, — вот почему мои родители никогда не согласятся нас соединить. О! Если бы не это, я с гордостью призналась бы в своей любви к вам. А! Вот вы теперь сделались рассудительны, вы уже не тот бешеный, который дурно обращался с бедной девушкой, единственное преступление которой — несчастье. Я читаю в ваших прекрасных глазах забвение, я читаю в них уверение, что вы еще любите меня.
— Что же делать? Делать нечего, — сказал со вздохом нежно-сердечный Эсперанс.
Молния торжества вспышкой осветила бледное лицо Анриэтты.
— Возможно ли, — сказала она, — чтобы гордость до такой степени сбивала с толку прекрасную душу, чтобы она сделалась неблагодарной до неделикатности?
Она скрасила горечь этого слова в меду поцелуя.
— Как это? — сказал Эсперанс.
— Да, вы меня упрекаете доказательством любви, письмом.
— Я им не упрекал, я о нем упоминал.
— Краска бросается мне в лицо. Он меня упрекал в том, что я была доверчива… А я в горести говорила себе: «Если он вооружается этим письмом против меня теперь, когда он меня любит, какое употребление сделает он этому письму, когда перестанет меня любить?»
Новый поцелуй скрыл эту новую каплю яда.
— Неужели вы считаете меня до такой степени вашим врагом?
— Не вас, но на вас имеют влияние, вы слабы для всех, исключая меня, и когда мы расстанемся… О мой милый Эсперанс! Если ваша слабость, если несчастный случай заставит эту записку попасть в чужие руки, я погибну, и меня погубит тот, кого я так любила… Какое наказание! Оно будет справедливо!
Она растрогалась, говоря эти слова. Эсперанс с восторгом заключил ее в объятия.
— Не опасайся этого письма, — сказал он, — мы вместе его сожжем.
Бедный Эсперанс! Он принял за ангельскую улыбку адскую радость, засверкавшую в глазах Анриэтты, и за сладкий выкуп любви ее Иудин поцелуй! Он стал искать в кошельке записку. Анриэтта протянула руку, дрожавшую от жадности. Вдруг несколько ударов раздались в дверь павильона, и нетерпеливый голос закричал:
— Анриэтта! Анриэтта!
— Это моя мать! — испуганно прошептала девушка. Эсперанс побежал на балкон. Анриэтта остановила его, подумав, что он уносит с собой письмо.
— В мою спальную, — сказала она.
Она толкнула туда молодого человека, заперла дверь и пошла отворить.
Глава 12
ПРИВЫЧКИ ДОМА
В передней было темно, у Марии Туше дрожал голос. Приметив волнение дочери, она промолчала.
— Я здесь, матушка, — сказала Анриэтта, отвернувшись.
— Почему вы не отворяли?
— Я хотела засыпать, я уже почти заснула, но теперь, когда я проснулась, я могу пойти ужинать с вами, матушка.
Говоря эти слова, в нетерпеливом желании уйти и удалить мать от павильона, она тихо подталкивала ее к двери. Мария Туше в свою очередь оттолкнула дочь в сторону.
— Пойдемте к вам, — сказала она, проходя первая.
«Я пропала», — подумала Анриэтта, раскаявшаяся, что не дала Эсперансу убежать.
Мать, бросив вокруг быстрый взгляд, прямо подошла к открытому окну и, приметив внизу караулившего ла Раме, спросила у него, выходил ли кто с этой стороны.
— Нет, — отвечал ла Раме.
Тогда госпожа д’Антраг воротилась к дочери и сказала:
— Где человек, которого вы спрятали здесь?
— Кто? — спросила Анриэтта, и сердце ее сжалось от страха.
— Если бы я знала, я у вас не спрашивала бы.
— Здесь нет никого.
— Я слышала его голос.
— Клянусь вам…
Мать стала осматривать с лихорадочной живостью каждый угол, каждый предмет мебели в комнате, складки занавеси. О величии ее манер уже не было и помину. Не найдя никого, она направилась в спальную. С силой оттолкнув Анриэтту, которая загородила ей дорогу, она вошла. Анриэтта надеялась, что молодой человек искусно спрятался, по обычаю обыкновенных любовников, под кроватью или в каком-нибудь шкафу, но Эсперанс стоял около окна с железной решеткой. Он слышал все и ждал.
При виде этой черной фигуры в сумраке комнаты Мария Туше поскорее схватила кремень и огниво, чтобы зажечь свечу и рассмотреть человека. Эсперанс, видя эти приготовления, смотрел на бледное лицо, расстроенное бешенством, этой оскорбленной матери, свирепая и быстрая расправа которой была ему известна. Анриэтта спряталась за большим креслом. Мария Туше поднесла свечу к лицу Эсперанса и задрожала, увидав его таким красивым, спокойным и достойным обожания. Подобный любовник у ее дочери разрушал все ее планы на будущее. Еще проступок, который надо будет уничтожить. Вот неумолимая судьба ее фамилии: стыд и кровь!