Брокдорф с отчаянием взглянул на Ивана Шувалова. Казалось, он ждал от вельможи поддержки и помощи, но взамен этого увидел его равнодушную и насмешливую улыбку. Тогда до крайности взволнованный и рассерженный барон пришёл в ярость и с видом кошки, прижатой к стене и в отчаянии готовой броситься на своего мучителя, произнёс шипящим тоном:
— Почему же я один должен отвечать за дело, которое другим принесло только почёт и награду? Если вы, ваше величество, окажете милость выслушать меня, то я расскажу всё, как было, и вы, ваше величество, увидите, что я не заслуживаю вашего гнева.
Иван Иванович Шувалов отвернулся от злобного взгляда Брокдорфа и, обращаясь к государыне, сказал:
— А всё же, ваше величество, я прошу у вас милости для этого господина. Что бы он ни сделал, что бы ни сказал, его винить нельзя: вы, ваше величество, видите, насколько он глуп.
Брокдорф выпрямился во весь свой рост, опёрся рукой на эфес шпаги и посмотрел на графа вызывающе.
— Посмотрите, ваше величество, на его фигуру, на дикий этот парик, — продолжал Шувалов, — всем известно, что у него не хватает винтиков, но распространять нелепую клевету он, пожалуй, сумеет.
Елизавета Петровна на момент потупила свой взор, но затем улыбнулась Брокдорфу и сказала почти повелительно:
— Да, вы правы, Иван Иванович, он — чудак. Пусть всё будет погребено и прощено! На этом делу конец.
— Я знаю, что говорю, — воскликнул Брокдорф вне себя, — ваше величество, вы убедитесь сами.
Но Елизавета Петровна повернулась к нему спиной. В тот же момент Лев Нарышкин быстро подскочил к Брокдорфу, сбил его медный парик и, громко рассмеявшись, сказал:
— Молчите, молчите! Хотя за вами все права и преимущества говорить глупости, но нельзя же говорить их так громко в присутствии императрицы.
— Как вы смеете? — воскликнул Брокдорф. — Мы после поговорим с вами, вы ответите мне за это!
— Мы можем расстрелять друг друга из пушек вашей крепости, — сказал Лев Нарышкин, хлопая по плечу барона.
— Умоляю вас, ваше высочество, оказать мне помощь, — воскликнул в отчаянии Брокдорф, простирая руки к великому князю, который как раз в это время проходил мимо, следуя за государыней.
Пётр Фёдорович остановился перед несчастным Брокдорфом, но искажённое отчаянием лицо камергера было так комично, что великий князь громко расхохотался.
— Он помешался, — сказала подошедшая в это время княгиня Гагарина, — я уже не раз замечала у него припадки умопомешательства, и, по моему мнению, его не стоит слушать. Государыня права...
— Её величество ожидает нас к столу, — проговорила Екатерина Алексеевна, которая стояла в некотором отдалении и разговаривала с Уильямсом.
Она взяла под руку великого князя и повела его, а Пётр Фёдорович, продолжая смеяться, всё ещё кивал головою Брокдорфу, в то время как княгиня Гагарина, бросив уничтожающий взор на камергера, поспешила за императрицей.
— Ну, друг мой, — сказал Нарышкин барону, — теперь всё кончено, и мы выяснили всё друг про друга. Я люблю весёлые шутки. Пойдём сядем в соседней комнате, нам, я думаю, где-нибудь накроют стол, и посмотрим, сумеете ли вы развлечь нас чем-нибудь, кроме тех гримас и диких взглядов, которые мы уже видели.
— Оставьте меня! — воскликнул Брокдорф. — Оставьте, мне не до ваших дурацких шуток. Пустите меня, я должен пойти к императрице, она выслушает меня!
Несколько молодых людей окружили Брокдорфа и загородили ему дорогу, а Лев Нарышкин подошёл к нему и, уперши палец ему в грудь, проговорил серьёзным тоном, заставившим Брокдорфа сделаться внимательным: