— Помните те случаи, когда у нас оказываются дети? Или как тогда, с баскетболистом, который насмерть разбился во время тренировки в спортзале на прошлой неделе, — продолжал он, взглянув на меня. — Вас такое когда-нибудь выбивало из колеи?
— Я просто не могу себе этого позволить, — ответила я, продолжая делать записи. — Я обязана хорошо выполнять свою работу.
— Ну а когда закончите? — не отставал он.
— Это не закончится, Дэнни. Разбитое сердце уже не склеишь. Те, что прошли мимо нас здесь, останутся с нами навсегда.
— Потому, что мы никогда не сможем их забыть, — сказал он, вкладывая пакет в ведро для внутренностей и ставя его на пол рядом со мной. — По крайней мере, я не смогу.
— Если мы забудем о них, значит, что-то не в порядке с нами, — подытожила я.
Наконец из раздевалки вышел Рош; в защитной маске и бумажном халате он походил на астронавта, вышедшего в космическое пространство. Он старался держаться подальше от каталки, но поближе ко мне.
— Я заглянула в лодку. Что вы оттуда изъяли?
— Пистолет и бумажник. И то и другое у меня с собой. Вон там, в пакете. Сколько пар перчаток нужно надевать?
— А что насчет камеры, отснятой пленки?
— Все, что было в лодке, лежит в пакете. Похоже, вы надели больше, чем одну пару, — заметил он, склоняясь ближе и прижимаясь плечом ко мне.
— У меня — две, — ответила я, отодвигаясь.
— Наверно, мне стоит надеть еще одни перчатки.
— Они вон в том шкафу, — сказала я, расстегивая сырые боты Эддингса.
Оба гидрокостюма, нижний и верхний, пришлось вспарывать по швам скальпелем — полностью извлечь окоченевший труп иначе было невозможно. Тело, освобожденное от неопрена, выглядело розовым из-за длительного пребывания в холоде. Я сняла с него синие плавательные шорты, и мы с Дэнни, подняв тело, переложили его на стол. Нам пришлось силой распрямить окоченевшие руки, чтобы сделать еще несколько фотографий.
У Эддингса не было никаких ранений, за исключением нескольких старых шрамов, преимущественно на коленях. Но выявилась одна врожденная особенность — гипоспадия, то есть выход мочеиспускательного канала на нижней стороне пениса, а не в его центре. Этот небольшой дефект, должно быть, доставлял немало неудобств, когда он был мальчиком. Став мужчиной, он мог стесняться своей особенности и неохотно вступать в сексуальные отношения.
Что касалось профессиональной деятельности Теда Эддингса, он определенно не был ни стеснительным, ни пассивным. Наоборот, он производил впечатление уверенного в себе и очень обаятельного мужчины. Я ощущала его очарование, хотя меня поразить нелегко. Особенно репортеру. Вместе с тем я прекрасно понимала, что внешние проявления ничего не значат, когда двое остаются наедине друг с другом.
Прочь посторонние мысли!
Я не хотела думать о нем как о живом человеке, проводя измерения и делая пометки в диаграммах на рабочем планшете. Но какая-то часть сознания не соглашалась подчиняться воле, и память упорно возвращала меня к последней нашей встрече. Это было за неделю до Рождества. Я сидела спиной к двери в своем ричмондском офисе, сортируя слайды, и не слышала, как он вошел. Потом он заговорил, и я повернулась. Эддингс стоял в дверях с кустиком рождественского перца, густо усыпанным ярко-красными плодами.
— Не возражаете, если я войду? — спросил он. — Не тащиться же мне с этим в машину?
Я поздоровалась с ним, мысленно упрекнув своих подчиненных. Пропускать репортеров за закрытую пуленепробиваемую перегородку вестибюля без моего разрешения не разрешалось. Но мои коллеги, в особенности женская половина, питали к Эддингсу особые чувства. Он прошел от дверей к моему столу и поставил горшок на ковер. А потом улыбнулся так, что его лицо как будто осветилось.
— Должно ведь даже здесь быть что-то живое и веселое, — сказал он, глядя на меня своими голубыми глазами.
— Уж и не знаю, принимать ли ваше замечание на свой счет? — невольно рассмеялась я.
— Ну, что, перевернем?
Я снова увидела перед собой диаграмму и поняла, что Дэнни о чем-то спрашивает.
— Извини.
Он озабоченно посмотрел на меня. Тем временем Рош бродил по прозекторской с таким видом, словно впервые попал в морг, рассматривая содержимое стеклянных шкафов и то и дело посматривая на меня.
— Все нормально? — ненавязчиво поинтересовался Дэнни.
— Можно переворачивать, — ответила я.
Душа моя затрепетала, как огонек на ветру. В тот день на Эддингсе были поношенные брюки цвета хаки и черный свитер армейского образца. Мне очень хотелось бы вспомнить выражение его глаз. Может быть, уже тогда в них было что-то, предрекавшее его судьбу.