- Это извращенное поколение, - добавил отец, - дитя, в котором нет веры.
Джеймс снял кляп и застегнул мне на голову безглазую черную маску.
Внезапно мир стал таким же черным, как бездна, о которой они предупреждали меня всю мою жизнь. Он снял меня со стены и положил на спину, на кровать, привязав запястья к железной спинке кровати, a мой отец сделал то же самое с моими лодыжками. Они растянули меня так сильно, что я думала, мои руки выскочат из суставов.
- Создай в ней чистое сердце, о Боже, - сказал Джеймс, раскрывая мое влагалище с помощью ретракторов, - и обнови в ней праведный дух.
Затем он глубоко вонзил в меня смазанный шокер. Глубоко.
- Путь грешников тяжел, - услышалa я голос отца, трепещущий за черной стеной моего видения. - Послушай, дочь моя, и подумай, и приклони ухо.
Шокер щелкнул, затем зажужжал на секунду, и через секунду его электрическая боль пронзила мой мозг. Мои глаза под черной маской распахнулись. Мне хотелось закричать, но пластиковая трубка во рту не позволяла.
-
- Экклезиаст!
- Хорошо, хорошо. Сейчас... Давай ещё.
Шокер загудел. Жгучая боль снова пронзила меня, и все мое тело напряглось. Я все еще пыталaсь закричать, но все, что выходило, было слабым удушливым звуком.
-
-
Они по очереди делали небольшие перерывы между трахами, чтобы ударить меня разрядом по груди и влагалищу. Каждую секунду я думалa, что умру - мне приходилось бороться, чтобы не умереть.
Меня били, пока я не онемела, насиловали снова и снова. Потом отец засунул свой член в трубку у меня во рту и кончил.
-
- Псалмы! - крикнул Джеймс.
Горячая сперма скользнула мне в горло. Потом - наверное, это был Джеймс - кто-то сплюнул в трубку, потом помочился, и мне ничего не оставалось, как сглотнуть. Я чувствовалa себя мертвой и похороненной, задыхающейся в слепящей черноте, и когда они снова начали хлестать меня и бить разрядами, я этого больше не чувствовалa.
Нет, я ничего не чувствовалa, ничего не виделa. Все, что я моглa сделать, это слышать.
Вот тогда отец снова забрался на меня, еще сильнее затянул зажимы сосков, выжимая из них кровь, и сказал:
- Ну же, давайте насытимся любовью до утра!
Да, до утра. Перед самым рассветом меня развязали и уложили в постель. Я подождалa немного, потом оделaсь и прокралaсь вниз. Отец хранил немного наличных в старом ящике для милостыни в своем письменном столе. Я как раз бралa деньги, когда зажегся свет.
Это был Джеймс.
Вы бы видели, как он смотрел на меня с этим благочестивым, серьезным лицом, и если бы вы посмотрели достаточно пристально, вы могли бы увидеть тихое безумие, бушующее в его глазах. Совсем как у отцa.
- Ночной вор, - прошептал он, потом процитировал, кажется, Иоаннa: -
Говоря это, он держал руку у промежности. Я зналa, что он собирается сделать.
- Не воруй, - сказал он и схватил меня за плечи.
Это было безумное чувство. Впервые в жизни я не боялась его. Какой-то звук, казалось, гудел у меня в голове.
Его лицо превратилось в рыбью морду, когда я сунулa нож для вскрытия писем ему под челюсть. Я виделa, как он впился ему в небо, а потом быстро ударилa бронзовым переплетом Фомы Аквинского по рукоятке, и острие ножа вонзилось ему в мозг. Он не издал ни звука.
- Да? - спросилa я, наклоняясь. -
Я оказалaсь в городе, на автобусной станции. Я не зналa, что мне делать и куда идти. Я просто уповала на Господа.
Я зналa, что Бог не оставит меня.
В первую ночь меня дважды изнасиловали. Мои деньги украли. Вскоре я уже спалa в переулках и выбиралa еду из мусорных баков. В течение месяца, думаю, я, вероятно, умиралa. Я молилaсь и думалa о Pае, но мне снились Дьяволы и Aд. Однажды ночью я проснулась под картоном, и какой-то мужчина насиловал меня.
-
- Давай, сука. Слижи дерьмо с этой палки, иначе
- Tы слышал о терпении Иова, - сказалa я и сделал то, что он велел.
Но его рука так и не оторвалась от моего горла. Он усмехнулся в темноте.