Лидка еще какое-то время постояла у окна. Все краски зимой куда-то исчезли, оставив только две – белую и черную. Все равно красиво, подумала она. Маленькие фигурки черных прохожих шли, клонясь и сопротивляясь ветру, черные машины медленно ползли по заиндевевшей дороге, выпуская из зада белый дым. Троллейбусы еле-еле тянули, нехотя доползая до остановки и высаживая в февраль съежившихся пассажиров в тяжелых черных пальто. Каждый из них выдыхал по легкому облачку белого пара, и этот обновляющийся парок струился над их черными меховыми, скорее всего ондатровыми, шапками. Вся Москва тоже дымила, пар поднимался отовсюду и подзакрывал Лидке панораму. За запертой дверью кабинета что-то глухо ухнуло и с шумом закрылась форточка, хотя ее всегда держала бечевка. Но Лидка и глазом не моргнула, привыкла ко всем этим выкрутасам. Она быстро задернула легкую тюлевую занавеску и пошла смотреть, не проснулась ли Лиска.
День шел вяло, Нюрка пришла и, не раздеваясь, одела Лиску, повела гулять, а заодно и в магазин, надо было добыть продуктов к приезду Алены с Робертом. Потом с журналами поднялась Нина Иосифовна, которая обычно ненадолго задерживала их, просматривала сама, чтобы первой быть в курсе, и после беглого ознакомления их снисходительно приносила. У нее был свой список приоритетов. Больше всего любила «Советский экран», «Здоровье» и «Работницу». Эти журналы она успевала пролистать за день. На «Новый мир», «Иностранную литературу» и «Дружбу народов» времени, конечно, не хватало, и она просила у Лидии Яковлевны потом как-нибудь дать их ей почитать. Ведь как приятно блеснуть знаниями перед самим Робертом Крещенским, пока он стоит в ожидании лифта:
– Роберт Иванович, я в восторге от цветаевской «Повести о Сонечке»! Вы читали в последнем «Новом мире»? – Она старалась показаться интересной, начитанной и современной. – Ну конечно же, вы читали! Есть в этой эллегии что-то великое и романтическое! Как отчетливо просматривается прошлое и будущее! И вы помните там прекрасного Павла Антокольского? Его незабвенное:
Но Роберту обычно удавалось уже уехать далеко ввысь от навязчивой Нины Иосифовны и обожанья объятий немых, так и не произнеся ни слова. Но если лифт долго не приходил… тогда Роберт просто поднимался пешком.
Лидка забрала у лифтерши порцию прочитанных журналов и отдала, вежливо отвечая, парочку других, еще летних, – но кто куда спешил? В летних, по рассказам Принца, было особенно много интересного, ведь он тоже баловался новинками и вычитывал все Робочкины журналы от корки до корки. И у него было право первой ночи на чтение периодики сразу после Алены. Прочитанные детьми и Принцем журналы Лидка потом распределяла по своему усмотрению – сначала они шли Веточке, самой умной, интеллигентной и начитанной, потом Оле, Надька же с Тяпочкой периодику не жаловали, предпочитали книги. Ну а как потрепанные и заляпанные журналы возвращались домой – а вернуть их надо обязательно, с этим в семье было строго, – их убирали до лучших времен на антресоли, где они вылеживались еще какое-то время, пока не накопятся в достаточном количестве. Только потом их отвозили на дачу, в сарай, который давно превратился в подобие библиотеки. Иногда и Лидка читала что-то и, конечно, не абы что, а исключительно по Аллусиной рекомендации, учитывая, что времени на чтение у нее почти не оставалось – разве что по вечерам, если она не падала от усталости, и во время летних отпусков, вот тогда да, она в упоении восполняла все свои пробелы.
Нина Иосифовна хотела было еще о чем-то поговорить, но тут-то и зазвонил телефон. Лидка поспешно попрощалась, хлопнула дверью и заторопилась на кухню. Голос в телефонной трубке был не совсем знакомый, хотя отдаленно и вызывал какие-то ассоциации, но вот какие именно, Лидка поначалу не поняла.
– Здравствуйте, – довольно сухо сказал женский голос. – Это квартира Крещенских?
– Да. – Это начало Лидке уже не понравилось.
– Позовите, пожалуйста, Катерину. Это говорит ее классная руководительница из школы, если помните, меня зовут Наталия Борисовна.
Вот оно что, чуть не присвистнула Лидка, это та самая легендарная химичка, из-за которой девочка моя язву нажила в двенадцать-то лет! Та, которая гнобила и терроризировала ее на протяжении всей этой чертовой школы! О которой ходили слухи, что она при этом еще и сильно набожная – это химичка-то – и тайно носит в своем портфеле иконку Богородицы «Прибавление ума». Прибавление ума, а лучше всего доброты, ей явно бы не помешало! Сколько ночей Катюля из-за нее проплакала! Как же, как же, я тебя, гадюку, помню! Но вслух, конечно, ответила совсем по-другому: