В поездке наиболее сложная роль была у Твардовского, потому что в основном к нему обращались журналисты со всеми приятными и неприятными вопросами, чего так опасались наши чиновники. Ему как-то надо было отвечать за журнал, за то, что какие-то люди претерпели неприятности, за все. Что касается меня, то мое положение было легкое, меня спрашивали только, или какая в Москве погода, или как там Окуджава. Никаким образом не подковыривали. А на Твардовском лежала особая ответственность. Это его тяготило. Заметно было, что он там томился, а вот со мной открыто держался.
Среди людей, окружавших нашу группу, была богатая эмигрантка, которая все время бросалась к Твардовскому:
— Наш Трифоныч, наш Трифоныч!
Он мне говорит:
— Вы не можете как-нибудь это чудовищную бабу от меня устранить, не могу я это видеть.
Твардовского тяготило и то, что Сурков, который возглавлял нашу делегацию, строго за всеми следил. А я ему говорю:
— Александр Трифонович, ничего, вы не обращайте внимания.
И вот как-то вечером мы немного так с Твардовским поговорили, посидели, и он сказал:
— Изабелла Ахатовна, что мне делать? Меня совершенно Сурков затравил, следит. А у вас «сувениры» есть?
«Сувениры» были — водка. Я говорю:
— Александр Трифонович, вот так давайте, мы будем на ночь прощаться, я пожелаю: «Спокойной ночи, Алексей Александрович!» — это Суркову. И вам пожелаю спокойной ночи, и пойду спать. А вы скажите Суркову: «Столько впечатлений, пойду-ка и я спать». Потом зайдете ко мне в номер.
Так и сделали. Я достала бутылку и отдала ему. И вот на следующее утро я иду и идет Сурков, очень мрачный. Я спрашиваю:
— Алексей Александрович, что вы так грозно смотрите?
Он так на меня подозрительно глянул, а оказалось, что Твардовский не пришел к завтраку и на встречу с журналистами.