Хмурюсь и принимаюсь за еду. Пытаюсь оторваться мыслями от несбыточного и вернуться к насущному — мне нужно сбежать и забраться на крышу, иначе к утру в нашей комнате будет озеро.
Снова чувствую на себе взгляд.
— У тебя все нормально? — спрашивают над ухом.
Вздрагиваю и поднимаю глаза. Пересмешник. Смотрит открыто, даже участливо. Вот что значит первый день на Пандоре.
— У меня все хорошо, — отвечаю сухо.
В его стакане самогон, но запаха алкоголя почему-то не чувствую. Только аромат шампуня.
Ужин перерастает в веселье.
Рисовка садится поближе к центру помещения и затягивает песню — у девушки красивый голос. Чиж и Кайра пускаются в пляс, вскоре к ним присоединяются другие.
Все чаще поглядываю на дверь. Сейчас? Филин сидит вполоборота, в одной руке — стакан с самогоном, любуется танцами. Не заметит ли моего отсутствия?
— Иди, я его займу.
— Что? — мне кажется, я ослышалась; поворачиваю голову.
Пересмешник смотрит на меня прямо и по-прежнему трезвыми глазами.
— Ну, ты так часто смотришь на выход, — поясняет; на губах — легкая улыбка.
Это странно и непривычно. Мне хочется спросить, зачем ему это нужно и что он за это попросит — на Птицеферме редко кто-то что-то делает для другого просто так. Но потом решаю воспользоваться ситуацией: если управлюсь быстро, скажу, что разболелся живот и провела время в туалете.
Поэтому просто киваю и встаю.
Что бы ни двигало Пересмешником, моментом нужно пользоваться.
Быстро в свою комнату. Взять молоток, засыпать в карманы платья гвозди, кусок пластика для «заплатки» — под мышку, в другую свободную руку — фонарь.
На крышу есть люк, в потолке, прямо из коридора. Лестница из металлических скоб. Когда-то на люке был электронный замок, теперь — шпингалет.
Зажимаю фонарик в зубах, сбрасываю неудобные ботинки — в них только убиться, — и босиком взбираюсь по лестнице. Дергаю шпингалет. Не поддается. Видимо, Чиж, который недавно чинил крышу над своей комнатой, задвинул его слишком сильно.
Матерюсь минут десять и уже почти выбиваюсь из сил, когда, наконец, справляюсь с задачей. Что ж, вернуться быстро не получится.
Люк открывается и тут же вырывается из моих пальцев, с грохотом врезаясь в поверхность крыши — ветер страшный. Несколько минут стою на верхней ступени, прислушиваясь, но никто не бежит, чтобы проверить, откуда шум. Все заняты песнями, танцами и выпивкой — хорошо.
Выглядываю. Дождя ещё нет, так, легкая морось. Но на крыше уже скользко и мокро. Она покатая, неудобная и опасная.
Выдыхаю, как перед прыжком в холодную воду, и выбираюсь наружу.
Так, главное не смотреть вниз. От выхода на крышу до нашей спальни всего ничего, должно получиться.
Передвигаюсь по водостоку на краю крыши приставными шагами, животом прижимаюсь к мокрой холодной черепице; платье мгновенно впитывает влагу. Ноги дрожат. Волосы я благоразумно стянула в тугой «пучок» на затылке, а вот подол платья развевается на ветру, бьет по икрам, путается между ног. Завязать бы его на поясе… Но для этого нужно положить молоток, а если уроню его, вся эта вылазка окажется напрасной. Поэтому не рискую.
Почти ползком добираюсь до нужного места. Вот она, дыра насквозь. Приложить кусок и прибить — задача, с которой справится и ребенок. Ровно и красиво мне не надо, главное: крепко.
Однако изначальный прогноз всегда излишне оптимистичен, и моя возня затягивается не меньше чем на полчаса. Или это субъективно, и на самом деле прошло не так много времени? Ветер воет, дождь усиливается. Я уже мокрая насквозь.
В какой-то момент молоток таки вырывается из скользких от воды пальцев и летит вниз. Пытаюсь поймать, даже, кажется, успеваю коснуться его рукояти, но тут поскальзываюсь сама.
Короткий полет и удар.
Темнота.
ГЛАВА 4
Короткий полет и удар, выбивший воздух из легких.
Вспышка боли, на мгновение парализовавшая все тело; слезы из глаз.
Потом — темнота. Но не спасительная, приносящая забытье — другая.
Нет, это не темнота, это черный фон.
Буквы. Белые на черном. Вспыхивают красным, а затем ложатся ровными белыми строками, — печатный текст.
Звонить? На Птицеферме нет техники, нельзя никому звонить…
На все том же черном фоне мигает курсор и выходит системная надпись: «Собеседник печатает Вам сообщение».
Звонок, сообщение… Нет, это не здесь, не отсюда. Но как же сложно понять и вспомнить — откуда, когда.
«Собеседник печатает Вам сообщение», «Собеседник…», «…печатает…»…
Не понимаю. Хочу понять.
Все мое сознание тянется, рвется вперед к невидимому счетоводу. Тяжело и больно, словно продираешься через кисель с кандалами на ногах и в железном обруче, сдавившем голову. Каждый шаг — боль. Впереди — ничто, лишь черный экран.