Из-за его взвизгов Полли тоже начинает кричать. Маска восторга застывает у неё на лице, и в диагнозе больше нет никаких сомнений… вот только это едва ли излечимо.
— Глупые! Глупые больные! Не бойтесь! Она только возьмёт боль! Это лекарство! Я нашла лекарство, я знаю! Мы с ней — лекарство! Лекарство от боли…
Лекарство наступает на нас — неотвратимое, как смерть. Тянется захлестнуть — пока ещё отступает, опасаясь страдающего на полу варга, которого я теперь волочу за собой. Лекарство смыкается вокруг нас как тишина, как мёртвые воды Бездони, и пропадают все звуки, кроме влажного чавканья и заливистого крика, и сейчас оно дотянется и поглотит, и всё утонет в фальшивой безмятежности, не станет боли, и ледяной иглы вдоль позвоночника, дрожи под ложечкой, и самого дорогого на свете — теплых пальцев, каштановых волос, её губ на моих… На миг закрываю глаза и пытаюсь вспомнить напоследок — ускользающее от меня, а в смертную тишину вод Бездони доносятся отголоски крика:
— А вы? Кто вы, чтобы мешать? Что вы можете знать⁈
Потом звук, как будто кто-то вытер нос рукавом. Это так нелепо, что открываю глаза.
Старый Найви цепляется за моё колено жилистой рукой. Задрал голову к потолку, открывая худое измождённое лицо. Отвечает хрипло:
— Фениксы очень приставучие.
И затем сквозь потолок, сквозь чёрные потёки, сквозь золотую паутину проходит пламя. Огненный шар сваливается на пол возле нас, складывая крылья и обращаясь в серую с багряным птицу. Птица ласково курлычет, лезет под ладонь Найви, тот бормочет что-то вроде «Будет, будет, чего пришёл, просил же — чтобы не…»
Но я не смотрю на феникса. Потому что следом с потолка соскальзывает тонкая верёвка. А по верёвке скатывается та, чьё лицо я только что пытался вспомнить.
И это лицо — такое живое, с точками веснушек, с горящими глазами — остаётся отпечатком в сердце. Ярче пламени феникса.
Гриз Арделл дарит мне короткий взгляд и встаёт рядом, разворачивая кнут.
Кнутовище чуть подрагивает — словно от ярости.
Полли смеётся. Наверное, ей уже всё равно. Может быть, она даже не видит, что вытвань замедлила своё наступление, теперь она обегает нас всех — варга и его искристую птицу, и нас заодно. Аполла Тройоло вся будто в тканом золотом уборе — подсвеченная нитями псигидры, спустившимися с потолка. Сияющее воплощение счастья, почти Целительница Премилосердная.
Если бы только не разбухшая, голодная, извивающаяся тень, занявшая почти весь коридор.
— Я отнимаю у людей боль! — кричит Полли. В её высоком, радостном голосе — давящее, душащее хуже псигидры счастье. Счастье правоты. — Я делаю их счастливыми! Мы с ней лекарство! Я лекарство! А кто ты?
Гриз ступает вперёд. Бледная, с сомкнутыми губами. И я осознаю вдруг, что передо мной стихия. Не менее безумная и неудержимая, чем Аполла Тройоло.
Просто имя у этого безумия другое.
Имя проступает в тенях на лице моей невыносимой. В неистовом пламени зелёных глаз — смерть варгов, и круговерть весны, и безумная алая паутина с голосом крови, и недуги и скорби каждого зверя в питомнике.
— Я — лекарство от боли. Да-да! Лекарство от боли! А что ты об этом знаешь? Кто ты, чтобы мешать мне⁈
Рывок вперёд. Петли кнута сминают золотые нити и захлёстывают Полли за шею и по плечам, и поверх рук. Она не успевает применить магию или даже вскрикнуть — и после ещё одного короткого рывка оказывается лицом к лицу с крайне разозлённой Гриз Арделл.
— К-кто ты?
Ответ срывается с губ коротким жгучим словом. Обнажающим суть. Её. И всего племени варгов.
Глава 6
ДЕБОРА-ПАТРИС-АСКАНИЯ ТРИВИРИ
Я сижу в до обидного приличной таверночке, слушаю мерные тук-тук-туки и ужасно люблю Гриз Арделл. По моим личным меркам «мамскости» Гриз тянет примерно на одиннадцать баллов из десяти. Моя маман по этой шкале — от трёх (в хорошие дни) до минус семнадцати (в особо плохие).
Аманда, правда, потянет на двенадцать баллов, но с ней случай особый. Гриз просто не с кем сравнивать в этом отношении, потому что никто больше не может поручить тебе поездку на пару с Рихардом Нэйшем в окрестности сумасшедшего дома. За сплетнями.
Я, правда, надеялась, что спорные земли между Ирмелеем и Тильвией будут больше похожи на Тильвию. Ну там чтобы халупы, контрабандные тропы, из каждого окна в тебя тычут арбалетом и по притону на переулочек. Только вот Дирнесская долина в окрестностях этой «Безмятежности» на поверку оказалась сплошным Ирмелеем. Жирненькие и опрятные деревеньки с каменными домами, подстриженные изгороди, ни единой свиньи в неположенном месте. И ещё у всех было почему-то отличное настроение. Так что я незамедлительно прониклась.
Мы мотались по аккуратным домичкам вдвоём (меня одну Нэйш отказался отпустить из каких-то туманных соображений). Белая прилизанная шевелюра — и огненная растрёпанная. Белый костюм — и рубашка с роскошной жилеткой, вышитой Амандой. Задушевная улыбка, от которой пробирает морозцем. И моё откровенное «гы-ы-ы».