Он продолжает шагать. Не смотрит на меня. Он весь вибрирует от гнева, и эти вибрации дрожью отдаются у меня в груди. Я еще никогда не видела, чтобы он по-настоящему злился. Мне страшно, я начинаю мямлить, запинаться и краснеть.
— Я просто… сама не знаю. Я просто… ты все время молчишь. Мне кажется, ты меня ненавидишь, и я не понимаю почему. Я просто думала, что если я пойму, что случилось, мне, может, будет легче.
— А как ты сама думаешь, что случилось?
Д. в своем репертуаре. Вытягивает из меня ответы, а сам не дает ни одного. Я называю это сократическим методом. Когда Д. к нему прибегает, я начинаю чувствовать себя школьницей с разбитыми коленками, но, как ни стараюсь, никогда не могу изменить ход разговора.
— Я не знаю… Это ведь не может быть из-за того ужасного секса с незнакомцем, потому что этот секс был из-за твоего молчания.
— Да, ты трахалась с незнакомцем, а потом еще любезно сообщила мне об этом. Зачем?
— Я только…
— За каким чертом мне нужны такие отношения?
— Я… — Мне нечего сказать, я совершенно растеряна. Вот уж не ожидала такой реакции от Д., невозмутимого, непроницаемого Д. Несколько секунд я почти счастлива.
Мы останавливаемся на южном краю Юнион-сквер, напротив магазина «Органические продукты». На площади уже начали сооружать рождественскую ярмарку ремесел. Чтобы не мешать прохожим, мы отходим в сторонку и прислоняемся к яркому фанерному щиту.
— Послушай, на самом деле я не злюсь.
Он говорит так тихо, что мне приходится пододвинуться совсем близко. Прямо у меня перед глазами — мягкий кожаный лацкан его куртки. Мне невыносимо хочется прикоснуться к нему пальцем: бороться с этим желанием так же тяжело, как с земным притяжением.
— Нет, ты злишься.
Больше я не могу сказать ни слова, меня охватывает странная, ужасная немота.
— Гвен звонила тебе?
Я быстро киваю и заглядываю в его глаза, прекрасные, даже когда он сердится, в надежде найти там знаки прощения или сочувствия.
— Да, но она мне ничего не сказала о… просто спросила, как дела.
— Ясно, — Он пристально смотрит на носки своих ботинок. — Я хотел убедиться, что у тебя все в порядке.
— Да… да, все в порядке. Спасибо.
— Я просто не могу…
Его слова опять тонут в уличном шуме. Мне удается расслышать только часть фразы — что-то вроде «не могу отвечать взаимностью», и я тут же хватаюсь за нее, хотя она, наверное, ужасна и жестока. Но она дает мне надежду. С этим я могу жить. Я постараюсь сделать так, чтобы ему было легче ответить мне взаимностью. Я вообще могу обойтись без взаимности! Но я не решаюсь произнести эти слова, а потом слышу:
— Мне надо где-нибудь перекусить и возвращаться на работу.
Я торопливо, послушно киваю:
— Да, конечно. Иди поешь.
— Я бы хотел тебя обнять, но…
Я опять не расслышала конец фразы.
— Прости… что ты сказал?
— Я бы хотел тебя обнять, но, думаю, лучше не надо.
— А… Конечно. Ладно.
— Мне пора.
— Да, иди.
Я пытаюсь всунуть ему в руку пакет с шарфом, но Д. только смотрит на меня с недоумением, разворачивается и уходит.
Я умудряюсь пройти примерно полквартала и только потом, на западной стороне Юнион-сквер, валюсь на пьедестал памятника Ганди, захлебываясь слезами.
Классическая мизансцена.
День благодарения у Флейшера я пропустила, и теперь мне придется работать вплоть до Рождества. На праздник из Техаса приедут мои родители и брат, и я буду делить время между ними и лавкой. К счастью, они арендуют коттедж всего в пяти минутах ходьбы от моей съемной квартиры. На рождественский обед у нас будет свиная «корона на ребрах» — я собираюсь подготовить ее сама.
Но время для этого еще не пришло, и пока мне надо обвязать ростбиф для Эрона. Я ставлю на стол коническую катушку кулинарного шпагата, достаю из вакуумной упаковки прямоугольный, продолговатый кусок мяса и располагаю его короткой стороной к себе. Затем отматываю с катушки сантиметров шестьдесят шпагата и делаю петлю вокруг куска: сначала пропускаю его под куском от себя к дальнему концу, а потом поверх куска по направлению к себе. После чего, продолжая натягивать шпагат правой рукой, я беру его торчащий из-под мяса свободный конец большим и указательным пальцами левой и обвиваю его вокруг натянутого верхнего куска, образуя свободный узел; повторяю это движение еще один раз и очень осторожно и медленно затягиваю. Если поспешить, то узел может затянуться прежде, чем шпагат плотно обовьет кусок мяса. Сделав для надежности еще один тугой узел поверх первых двух, я отрезаю шпагат от катушки, и теперь два белых кончика торчат в стороны игриво, как косички у девчонки.
Вся операция занимает у меня десять секунд, и это не особенно быстро. Но тщательность и точность тут важнее скорости.