— По душе нашей пойдём. Душа божье и человечье соединяет. Покуда позволяет душа — биться надо. А как не позволит, так и положу сам оружие в ратном поле. И сквозь уйду. Не будет моей душе неволи. Ну а пока болит она за людей — за эту боль умру. Не за богов. Но и не против них, коли они с нами.
Родим достал охотный нож, умело надрезал запястье — зоркий разглядел бы на руке его тонкую рунницу шрамов — все подряд — и дал кануть крови в огонь. Треба, кивнув согласно, тоже достал нож. Темелкен следом, поняв суть обряда, вынул из ножен подаренную склатским жрецом Вобуем новую саблю.
— Кому жертвуем? — спросил он Родима.
— Крессу жертвуем. Чтоб не спутал нас в бою с мясом своим. Сейчас кровь отдаём, знал чтобы. И Хорсу жертвуем — чтобы глаз не слепил. Пусть Хорс и Кресс кровь нашу возьмут, силу дадут. А в Сваргу не пора ещё — сердце бы подсказало. Пожертвуем сильному!
— Пожертвуем! — выдохнул Треба.
— Жертвую, — прошептал Темелкен, глядя, как закапала на угли кровь, как подался облачком пепел… И тут же забилось у него сердце, и он зажал рану. Но голосом не дрогнул:
— Пора. Свисти, Родим, как ты умеешь.
И Родим засвистел, вынудив вставшего рядом Требу охнуть и зажать уши.
Тут же заржали взбудораженные кони, заметались в предутренней темноте склаты.
И только Темелкен, казалось, не слыхал ничего. Он смотрел в сторону восхода, но мира впереди него — не было. Смутная марь между землёй и небом сковала его взор, смутная, как облачко пепла, поднявшегося от огня, отведавшего крови.
Сакар коротко вскрикнул, и склаты стали молиться, встав лицом на восход. Волки из уважения тоже смотрели на восходящее кровавое светило.
А в трёх-четырёх часах пути просыпались защитники городища. Зевали и почёсывались ратники. Готовили кострище, укладывая поперёк припасённые дрова, волки. Каждое полено символизировало «крест» — огненный сполох, а положенные друг поперёк друга, они являли собой колесо света белого, кручёный двукрест Сварги. Нетвор нахаживал вокруг будущего огня, наговаривая на дрова положенное.
Вот уже и костёр готов был. Те из волков, кто в рубахах, раздевались спешно. Только конники Беды и Подара, наставленные Темелкеном, не сняли кожаную нагрудь, шитую спереди медными бляхами. А вои Нетвора готовились встречать бой с голой грудью.
Нетвор ждал. И вот, как бы ниоткуда, неспешно вышел водун. Пошептал меж вытянутыми к кострищу руками — и занялось. Полечи-ратаи стояли поодаль, смотрели с неловкостью. Чудно им было глядеть на живородящий дикий огонь и страшно. Забыли они уже почти общую когда-то с волками веру. Земля пахотная давала веру свою, корёжа Мать родящую, Мать-Макошь — в Мать родящую зерно, Мать-Долю, любящую людей слепой любовью матери, забывшей, что не только они дети её.
Огонь жадно пожирал отданное, волки молчали, выстроившись окрест, — первогодки, молодые, средние, старые, а Нетвор нахаживал вокруг кострища — бормоча густым голосом что-то совсем уже малопонятное стоявшим, но знаемое.
Но вот костёр рассыпался красными глазами, и Нетвор с надсадным криком прыгнул босой на горячие угли. Глядящим на Нетвора показалось вдруг, что стало как-то темнее, и гул голосов, повторявших за кияном, пеленой накрыл кострище.
Нетвор прошёл круг, другой, и старые вои тоже потянулись один за другим на угли. Вои проходили круг и сменялись, а Нетвор продолжал нахаживать. И только когда последний из первогодков ступил в размётанный и остывший костёр, Нетвор поднял тяжёлый взгляд свой к небу и закричал в голос:
— Смотри, Кресс! Здесь все вои твои!
И вдруг громом ударило в сухом небе.
Вскинулись глазами к солнцу волки, замерли полечи. И ратники Своерада, построенные уже в часе пути от городища, схватились за обереги. Словно далёкий бог ударил раз в небесный бубен и замер с занесённой рукой. «Худо», — пробормотал кто-то тихо. И зашелестело по рядам: «Худо, худо»…
Ратники городища строились пред деревянными воротами. Волки, как сговорились Темелкен с Нетвором, сгрудились левее. Колёсницы тоже были готовы. Три колёсницы Родим от склатов пригнал, да четыре телеги в городище Нетвор взял. И всё, как Темелкен велел, сделали волки — со всего городища горшки собрали, дурную соль с жёлтой землёй смешали и с углём древесным, горшки набили, смолой обмазали, уложили в телеги плотно, соломой обвязали, нафт приготовили, стрелы зажигательные. Семеро самых молодых волков — мальчишек почти — в рубахи мокрые одели, водой обливаться велели. Только Своерада и ждали.
Ну, так и пришёл он.
Своерадовы ратники шли — напугать старались. Орали, шумели. Строены были плохо, больше толпой валили.