Финей, конечно, прав. Она трусит. Если бы дочь знала ее с самого начала, все могло бы быть по-другому. Она бы не удивлялась матери, которая в хороший день передвигается с черепашьей скоростью, а в плохой вообще не может ходить. Она бы воспринимала мамины опухшие суставы так же естественно, как разноцветные детали своих первых детских конструкторов. Время, которое Элис проводила в постели, было бы занято сказками и стихами, кроссвордами и китайскими шашками. Руки ребенка были бы сильными, а пальцы гибкими.
Но так не случилось. Зачем теперь врываться в жизнь чужого человека, незнакомой женщины? В тридцать пять ее дочь уже совсем взрослая. В воображении Элис не заходила дальше подросткового возраста Агнеты, она не пыталась представить женщину, которой стала ее дочь, боясь, что той могли передаться нездоровые материнские гены. Натали умерла, но осталась победительницей.
Элис предстояло скоротать целый день. Спать она не могла. Мерить шагами ковер казалось бесполезным. Элис покинула убежище спальни, взяла из малой прихожей свое пальто, надела рукавицы и повязала низ лица шарфом. Воздух снаружи кололся и пах зимой. Шагая, Элис смотрела под ноги, чтобы не прозевать трещину в дорожке, коварный игольчатый плод амбрового дерева или скользкий лед. В отличие от большинства людей, которые узнавали свой район по зданиям, мимо которых проходили, и по людям, с которыми здоровались, Элис узнавала свои места, глядя то вверх, то под ноги. Она определяла, где находится, по заброшенному гнезду на дереве, по ямкам в цементе дорожки, по стертому кирпичному бордюру, за которым росли розы миссис Дикон, и по совку, наполовину всаженному в землю у края подъездной аллеи церкви для обозначения чего-то безымянного.
Шли годы, и в какой-то момент город превратился для Элис из полустанка в дом. Он забрал ее себе, несмотря на стремление Элис оставаться в изоляции, несмотря на ее попытки держаться в стороне от суждений, домыслов и жалости, к которой она питала особое отвращение. Но Сейси, Фрэнки и Финей подорвали ее устои. Они бросали ей крошки, выманивая из укрытия в мир. Они приходили с дразнящими обрывками сплетен и уходили со свидетельствами ее обычности, с крошечными семенами, которые затем сеяли по городку, чтобы явить ее миру во плоти:
Она дважды обошла квартал, дожидаясь, пока все в ней уляжется, и вот уже ноги стали слишком тяжелыми, чтобы их поднимать, а воздух слишком густым, чтобы втягивать его в легкие. Когда она вернулась в дом, у Сейси уже был готов обед: горячий чай, говяжий суп с овощами, тарелка крекеров и к ним чудесный плавленый сыр с перцем. Экономка стояла спиной к раковине, скрестив перед собой руки и подняв брови, как будто ждала оправданий.
Элис посмотрела на подругу:
– Ты в курсе, да?
– Не знаю, о чем вы говорите.
– Сыр тебя выдал. Ты готовишь его только тогда, когда пытаешься уговорить меня на что-то, чего мне не хочется.
Сейси фыркнула:
– Не моя вина, что эти стены такие тонкие.
Элис отодвинула еду и уронила голову на стол.
– Вы будете есть вполне пристойный обед, который я вам приготовила?
– Я не голодна.
Сейси шлепнула себя ладонью по боку, и Элис подскочила.
– Не заставляйте меня сердиться на вас еще больше, чем я уже сержусь. Послушайте. Не вам решать, что о вас подумают другие. Понравитесь вы им или нет. Эта девочка заслуживает…
– Она уже не девочка, Сейси.
– Вы знаете, о чем я. Этот человек имеет право знать, что произошло.
– Зачем? Чтобы отпустить мне грехи? А как же она? Натали ездила к ней по два раза в год, Сейси, с самого ее рождения. Агнета, наверное, любит ее. Скорее всего, она даже не знает, что Натали умерла. Разве можно очернять их отношения только для того, чтобы найти для себя местечко в ее жизни? Разве это не сделает меня такой же жестокой, какой была Натали?
– Вы никогда не очерняли мисс Натали при жизни. И не думаю, что вам придется делать это теперь. Правда все равно выйдет наружу. Она всегда выходит, – Сейси села рядом с Элис. – Только не говорите, что вам не хочется увидеть свою девочку.