Да, сегодня Демушкин стал оператором, принял крещение. В другое время твоей радости, Перваков, не было бы конца. Неужели Буланкин ничего не поймет из сегодняшних событий, не поймет, что корень зла в этой "черной силе"? Она и в моих бедах -- корень. Что ж, мало прожито, но много пережито. И этому радуйся, любуйся на развалины своих воздушных замков. Начать сначала?.. Но кому удавалось такое!..
На этот раз наша ленинская комната, превращенная в зал суда, еле вместила всех офицеров. Сюда съехались представители от каждого подразделения и офицеры штаба полка. Сидели плотно, в комнате стояла духота, хотя все форточки были распахнуты настежь. Многих офицеров я знал --встречались на разных совещаниях, сборах -- и отводил глаза.
У меня было скверное состояние: тошнило и скребло. Теперь ясно: Андронову обязан тем, что не сидел рядом с Буланкиным впереди всех, на табуретке. И все-таки испытывал такое состояние, будто судили и меня, и вовсе не потому, что фамилия моя все время упоминалась майором --председателем -- и Буланкиным. Какая уж там "своя, особая" дорога? Самая заурядная, порочная. Собирался уйти чистым, хотя и побитым несчастливцем, хотел унести гордо свой позор. Думал, долго в дивизионе будут помнить, вздыхать и сожалеть обо мне. Будет раздаваться "плач Ярославны". Пустая самонадеянность! Докатился, как говорит председатель суда, до "соучастия в пожаре". Все правильно. Не хватило мужества в критическую минуту, не удержал Буланкина, испугался скандала, просто струсил...
Потом зачитали решение. Я не видел лица Буланкина: сам стоял не поднимая головы. "Ходатайствовать об увольнении из армии..." Желанная развязка. Но, судя по всему, и он не скажет сейчас, что "порочность средств исправлена чистотою цели".
После окончания суда я вышел из казармы. Офицеры устраивались в автобусах и машинах, стоявших возле казармы, шутили, беззаботно зубоскалили. Сейчас они разъедутся, и все пойдет своим чередом. И весь этот суд с Буланкиным для них, похоже, был только тем, чем выглядит небольшой камень на пути машины: помеха секундная, отвернул, а дальше опять ровная дорога...
Ощущение одиночества и ненужности подступило с новой силой. Идти к себе в пустую комнату, ложиться во всем одеянии на кровать? Или опять в тайгу? За последние дни она стала для меня вторым домом: уходил далеко, забирался в густую чащу, в бурелом. Сумрачный свет, знобкая сырость, пугливо-неспокойная тишина просыпающегося от зимней спячки леса влекли меня сюда. Прислонялся к вековым стволам сосен, литым из бронзы, но уже от времени почерневшим, потрескавшимся, словно в заживших язвах, и подолгу стоял без движения, вслушиваясь в тишину, треск сучьев, телеграфное тревожное гудение стволов.
Не заметил, когда рядом оказался майор Молозов. Скорее всего, это произошло не случайно: он догнал меня. Агитировать начнет? Несколько шагов он шел молча -- не решался начинать.
-- Говорят: ищи добра, а худо и само придет. Осудили человека, а ведь это не выигрыш наш -- совсем наоборот... Как вы думаете, Константин Иванович?
Сказал в раздумье: видно, тоже находился под впечатлением происшедшего. "Хочет, чтоб я дал оценку, понимаю ли, что фактически судили не только Буланкина!" В темноте нельзя было различить его лица. Я решил промолчать, оставить его вопрос без ответа. Но Молозов, очевидно, не придал значения моему молчанию, с сожалением вздохнул:
-- Двойку с минусом поставить нам за работу -- много. Вот уж поистине: семь раз упадешь -- восемь раз встанешь.
-- Какое принято решение, товарищ майор, на мой рапорт об увольнении? -- спросил я, стараясь перевести разговор на официальный.
-- Решение? Дисциплинарное взыскание понесете... Но прежде всего... есть решение отпустить вас в отпуск. Развеяться надо вам, Константин Иванович. Отойти, как говорят, душой и сердцем. Возможно, с женой уладите, потом уж все остальное. И с рапортом...
Сквозь шинель ощутил на своем локте его твердое сильное пожатие. Мы остановились.
-- Марина Антоновна интересуется: почему не заходите? Обещали... Не забыли?
-- Не могу... не сейчас, -- выдавил я.
-- Насиловать не имею права. У нас будет еще время... Отдыхайте.
Он энергично пожал мою руку. И пока я шел к своему домику, чуял: Молозов стоял на том месте, где мы расстались. Уже на крыльце, обернувшись, действительно увидел его маячившую в сумраке фигуру.
19
Поезд пришел в Москву, на Ярославский вокзал, под вечер. Телеграмму матери и сестренке Зине я не давал: лучше так явиться, нежданно. Да и какой уж тут прием!..
С чемоданчиком прямо из вагона влился в густой, кишащий на перроне человеческий поток и сразу ощутил знакомый пульс большой жизни столицы. Поток вынес меня на улицу.