Читаем Речь против языка полностью

Карл пятый, римский император, говаривал, что ишпанским языком с богом, французским с друзьями, немецким с неприятельми, италиянским с женским полом говорить прилично… Но если бы он российскому языку был искусен, то… нашел бы в нем великолепие ишпанского, живость французского, крепость немецкого, нежность италиянского, сверьх того богатство и сильную в изображениях краткость греческого и латинского языка (примеч. cv).

В России не было столь глубокой традиции преподавания литературной латыни, как у варваров на Западе (примеч. cvi). В России живая речь италиков пережила свою смерть на Западе, однако вернуться в Европу «с царем в голове» ей было не суждено. Языковой царь у римлян на Востоке носил звание «Бог».

В своей речи славяне поминают Божа-Бога[85] столь же часто (примеч. cvii), как буддисты поминают Будду, Б(х)агавана, Б(х)ага, а германцы Гота (примеч. cviii). «Бог, укр. бiг, ст. – слав. богъ, болг. бог, сербохорв. бог, словен. bog, чеш. buh, польск. bog, в. – луж. boh, н. – луж. bog. Наряду с ним богиня ст. – слав. богыни, чеш. bohyne, богиня. От др. – инд. bhagas, одаряющий, господин, эпитет[86] Савитара (примеч. cix) (Солнца, Аполлона, Сварога) и второго из Адитья (примеч. cx), др. – перс. baga-, авест. baa, господь. Первонач. наделяющий; др. – инд. bhagas, достояние, счастье, авест. baa-, baga– доля, участь» (примеч. cxi). Много значений этого слова и его производных дает В.И. Даль: «Бог, богадельня, богатство, богатый, богатырь[87], богдай» и т. д. и т. п. (примеч. cxii). Имя Bož[88] живо в глаголе «бухать», словах «бык, бошка и божок».

В Ригведе имя Бхага часто употребляется как нарицательное в значении Наделитель. Впоследствии оно употребляется только как нарицательное в значении «(счастливая) доля», отсюда производное бхагават – «счастливый». В славянских языках это слово утвердилось для преимущественного обозначения бога – Бог (примеч. cxiii).

Рабатакская надпись приписывает кличку Баго, Бог, самому известному императору Кушана[89] Канишке (примеч. cxiv). В первых же ее строках (примеч. cxv) Канишка представлен как «Великий Спаситель, Праведный, Справедливый, Автократор, Бог, достойный поклонения, получивший царство от Наны (примеч. cxvi, cxvii), и всех богов, положивший начало(?) первому году так, как это нравилось богам». Другая надпись, найденная в Камра (Пенджаб, Пакистан), описывает кушанского правителя Васишку как девапутра (т. е. сын бога), а также как девамануса (т. е. бог, (как) человек или бог, живущий в облике человека) (примеч. cxviii).

Цари кушан официально именовались девапутра (дети божьи). Канишку (как и императора Ашоку) источники именуют Миродержцем-Чакравартином-Вращателем колеса. Богом в махаяне именовали и Будду, который три раза поворачивал колесо Дхармы (примеч. cxix). Изображения Будды в Кушанском царстве подписывали: Будда или Аполлон (примеч. схх).

Современные ученые разносят времена жизни Канишки, Ашоки и Будды, видя между ними промежутки в 200–300 лет. Это значит, что вращение колеса Дхармы – дело не очень сложное, и за 600–900 лет три разных человека крутили его не раз. Никто до сих пор не попытался увидеть за кличками Будды, Ашоки и Канишки одного человека – Бога.

Распространение буддизма шло по-военному, как и распространение его отражений (примеч. cxxi), порожденных ошибками перевода вестников и проповедников (архангелов, ангелов и апостолов). В Индии бумага появляется намного раньше, чем в Риме. При жизни пророка Мани (216–273 или 276 г.) она стала общедоступной на Востоке.

Бхагавана Будду, проповедовавшего в Центральной Азии устно свою Алмазную сутру, окружали архаты (латинизм из греч. ἀρχή (примеч. cxxii); Бога —7 архангелов (начальных вестников) (примеч. cxxiii) и 70 родов ангелов (вестников, вестовых, греч. ἄγγελος, давших потомство после того как они сошлись с прекрасными дочерями человеческими (примеч. cxxiv). Среди писарей на службе у Бога было немало грамотных евреев и полукровок идумеев[90]. Для шумеров большие уши – вместилища мудрости, Будду не зря изображают с большими ушами (примеч. cxxv).

Перейти на страницу:

Все книги серии Исследования культуры

Культурные ценности
Культурные ценности

Культурные ценности представляют собой особый объект правового регулирования в силу своей двойственной природы: с одной стороны – это уникальные и незаменимые произведения искусства, с другой – это привлекательный объект инвестирования. Двойственная природа культурных ценностей порождает ряд теоретических и практических вопросов, рассмотренных и проанализированных в настоящей монографии: вопрос правового регулирования и нормативного закрепления культурных ценностей в системе права; проблема соотношения публичных и частных интересов участников международного оборота культурных ценностей; проблемы формирования и заключения типовых контрактов в отношении культурных ценностей; вопрос выбора оптимального способа разрешения споров в сфере международного оборота культурных ценностей.Рекомендуется практикующим юристам, студентам юридических факультетов, бизнесменам, а также частным инвесторам, интересующимся особенностями инвестирования на арт-рынке.

Василиса Олеговна Нешатаева

Юриспруденция
Коллективная чувственность
Коллективная чувственность

Эта книга посвящена антропологическому анализу феномена русского левого авангарда, представленного прежде всего произведениями конструктивистов, производственников и фактографов, сосредоточившихся в 1920-х годах вокруг журналов «ЛЕФ» и «Новый ЛЕФ» и таких институтов, как ИНХУК, ВХУТЕМАС и ГАХН. Левый авангард понимается нами как саморефлектирующая социально-антропологическая практика, нимало не теряющая в своих художественных достоинствах из-за сознательного обращения своих протагонистов к решению политических и бытовых проблем народа, получившего в начале прошлого века возможность социального освобождения. Мы обращаемся с соответствующими интердисциплинарными инструментами анализа к таким разным фигурам, как Андрей Белый и Андрей Платонов, Николай Евреинов и Дзига Вертов, Густав Шпет, Борис Арватов и др. Объединяет столь различных авторов открытие в их произведениях особого слоя чувственности и альтернативной буржуазно-индивидуалистической структуры бессознательного, которые описываются нами провокативным понятием «коллективная чувственность». Коллективность означает здесь не внешнюю социальную организацию, а имманентный строй образов соответствующих художественных произведений-вещей, позволяющий им одновременно выступать полезными и целесообразными, удобными и эстетически безупречными.Книга адресована широкому кругу гуманитариев – специалистам по философии литературы и искусства, компаративистам, художникам.

Игорь Михайлович Чубаров

Культурология
Постыдное удовольствие
Постыдное удовольствие

До недавнего времени считалось, что интеллектуалы не любят, не могут или не должны любить массовую культуру. Те же, кто ее почему-то любят, считают это постыдным удовольствием. Однако последние 20 лет интеллектуалы на Западе стали осмыслять популярную культуру, обнаруживая в ней философскую глубину или же скрытую или явную пропаганду. Отмечая, что удовольствие от потребления массовой культуры и главным образом ее основной формы – кинематографа – не является постыдным, автор, совмещая киноведение с философским и социально-политическим анализом, показывает, как политическая философия может сегодня работать с массовой культурой. Где это возможно, опираясь на методологию философов – марксистов Славоя Жижека и Фредрика Джеймисона, автор политико-философски прочитывает современный американский кинематограф и некоторые мультсериалы. На конкретных примерах автор выясняет, как работают идеологии в большом голливудском кино: радикализм, консерватизм, патриотизм, либерализм и феминизм. Также в книге на примерах американского кинематографа прослеживается переход от эпохи модерна к постмодерну и отмечается, каким образом в эру постмодерна некоторые низкие жанры и феномены, не будучи массовыми в 1970-х, вдруг стали мейнстримными.Книга будет интересна молодым философам, политологам, культурологам, киноведам и всем тем, кому важно не только смотреть массовое кино, но и размышлять о нем. Текст окажется полезным главным образом для тех, кто со стыдом или без него наслаждается массовой культурой. Прочтение этой книги поможет найти интеллектуальные оправдания вашим постыдным удовольствиям.

Александр Владимирович Павлов , Александр В. Павлов

Кино / Культурология / Образование и наука
Спор о Платоне
Спор о Платоне

Интеллектуальное сообщество, сложившееся вокруг немецкого поэта Штефана Георге (1868–1933), сыграло весьма важную роль в истории идей рубежа веков и первой трети XX столетия. Воздействие «Круга Георге» простирается далеко за пределы собственно поэтики или литературы и затрагивает историю, педагогику, философию, экономику. Своебразное георгеанское толкование политики влилось в жизнестроительный проект целого поколения накануне нацистской катастрофы. Одной из ключевых моделей Круга была платоновская Академия, а сам Георге трактовался как «Платон сегодня». Платону георгеанцы посвятили целый ряд книг, статей, переводов, призванных конкурировать с университетским платоноведением. Как оно реагировало на эту странную столь неакадемическую академию? Монография М. Маяцкого, опирающаяся на опубликованные и архивные материалы, посвящена этому аспекту деятельности Круга Георге и анализу его влияния на науку о Платоне.Автор книги – М.А. Маяцкий, PhD, профессор отделения культурологии факультета философии НИУ ВШЭ.

Михаил Александрович Маяцкий

Философия

Похожие книги

Нарратология
Нарратология

Книга призвана ознакомить русских читателей с выдающимися теоретическими позициями современной нарратологии (теории повествования) и предложить решение некоторых спорных вопросов. Исторические обзоры ключевых понятий служат в первую очередь описанию соответствующих явлений в структуре нарративов. Исходя из признаков художественных повествовательных произведений (нарративность, фикциональность, эстетичность) автор сосредоточивается на основных вопросах «перспективологии» (коммуникативная структура нарратива, повествовательные инстанции, точка зрения, соотношение текста нарратора и текста персонажа) и сюжетологии (нарративные трансформации, роль вневременных связей в нарративном тексте). Во втором издании более подробно разработаны аспекты нарративности, события и событийности. Настоящая книга представляет собой систематическое введение в основные проблемы нарратологии.

Вольф Шмид

Языкознание, иностранные языки / Языкознание / Образование и наука