«какое страшное
письмо аня я и не догадывался об этих 9ти годах не предполагая
такой возможности юности нет и ощущения полета и веры в собственное
всемогущество тоже нет и это печалит
зато есть чувство осознания сути
многих вещей о существовании которых раньше и не подозревал
то о чем ты пишешь возможно и сотрется
но это изменило нас и наши отношения
не думаю что в худшую сторону
за то время что я был в москве
ты стала мне близким родным человеком
а те две ночи мне даже стало немного не по себе от того
что может быть так все легко просто необычные переживания
я стал другим и мне это очень дорого а через год десять
это не важно все в мире меняется совершенно непредсказуемым образом
это мой опыт и совершенно невозможно
пытаться прогнозировать ситуацию мы не видим
полной картины зато теперь у тебя есть
серебро пусть даже уже потемневшее»
Под лед вагонного стеклаТвоя улыбка провалилась,А может, я поторопилась,А может, память умерлаИ в зеркалах не отразит мнеНи сонной пристани каре,Ни запах сумерек, ни ЗимнийЦветок на Темном Серебре,И воды Леты растворятВ гортани слез комок колючий,Как растворяют все подряд,А может, хватит верить в случайИ в сказки о добре и зле…Но на два дюйма ниже целиЛетит стрела Вильгельма Телля,И мир теряется во мгле.А теперь мне осталось только написать:
Продолжение следует.По всем правилам незавершенного гештальта.
Радуга
Каждый
знает: в вагонной давке нужно быть осторожней с шарфиками, своими и чужими; концы своего шарфика лучше спрятать под одеждой или закусить во рту. Потому что из одной рыжей девочки, то есть меня, в метро чуть было не сделали айседору дункан или, скорее, марка болана. И пока я высвобождалась из петли, разматывая один конец шарфа, второй намертво прицепился к застежке-«молнии» на сумочке какой-то брюнетки с полуприкрытыми змеиными глазами. Двери вагона разъехались, брюнетка шагнула наружу, и мой легкий черный шарфик скользнул по шее прощальной лаской, устремившись за новой хозяйкой.
Охотник
до поездок в метро я, конечно, небольшой. Именно здесь в обычный день можно почувствовать и даже увидеть, как в тебя входит Зло. Если в вагоне еще есть свободное место, почти всегда мне хочется представить, как я разбиваю остро заточенными каблуками лицо кому-нибудь из пассажиров, как вываливаются из окровавленных ртов гнилые спиленные зубы в блестящих желтым коронках. Но если свободного места нет, я просто стою, полуприкрыв глаза, и рассматриваю Зло. Оно представляется мне чем-то рассеянным, мелким, как рожки спорыньи, или прорастающие маковые зерна, или тычинки шафрана, или сперматозоиды в капле черного семени. Я так увлеклась своей нехитрой медитацией, что едва не пропустила остановку, а выйдя на платформу, заметила, что за моей сумкой волочится чей-то шарф. Двери вагона уже закрылись; я хотела отцепить шарф и бросить на скамейку, но передумала. Этот предмет был словно материальное продолжение моих темных фантазий. Я свернула его клубочком и взяла с собой.