Вторая революционная ситуация была практически исчерпана, но «Народная воля» пока не умерла. Правда, аресты в марте – апреле нанесли непоправимый урон Исполнительному Комитету. Лишь восемь его членов оставались на свободе. Они переезжают в Москву, где сохранилась довольно сильная народовольческая группа во главе с П. Теллаловым и М. Ошаниной.
На первый взгляд излишне оптимистично звучат строки из письма М. Ошаниной к В. Фигнер: «Оправляемся от тяжелых потерь и вскоре будем столь же сильны, как прежде». Однако эта убежденность имела под собой некоторое основание. Лето 1881 г. ознаменовалось для царской России традиционным голодом. Явились и его постоянные спутники: безработица и дороговизна. Усилилось не затухавшее и до этого брожение крестьянства. Правительство ответило на него «Положением об усиленной охране», по которому Россия вновь оказалась на военном положении. Заработала в полную мощь типография «Народной воли». 2 марта отпечатана прокламация «От рабочих, членов партии „Народная воля“»; тогда же – «Честным мирянам, православным крестьянам и всему народу русскому. Объявление». И пошло: 22 июля – «Листок „Народной воли“» № 1; 24 августа – «Русскому рабочему народу»; тогда же – «Исполнительный Комитет – офицерам русской армии»; 3 сентября – «Славному казачеству войска Донского, Уральского, Оренбургского, Кубанского, Терского, Астраханского, Сибирского и иных войск от Исполнительного Комитета „Народной воли“. Объявление»; 15 января 1882 г. – «К русским солдатам».
Зачем мы перечисляем эти документы? В первую очередь затем, чтобы подчеркнуть, что активность народовольцев вплоть до лета 1881 г. была достаточно велика. Кроме того, хотелось бы, чтобы читатель сам заметил, как меняется адресат революционных прокламаций. Простое перечисление народовольческих изданий ставит перед нами два важнейших вопроса: что произошло летом 1881 г. (именно с осени этого года активность типографии уменьшается)? Далее – почему от агитации в рабочем классе, крестьянстве революционеры переходят ко все более широкой агитации в армии?
На первый вопрос ответить несложно. В апреле 1881 г. были арестованы активные члены Исполнительного Комитета, работавшие в деревне. В мае – раскрыта типография на Подольской улице в Петербурге. До лета выпуск литературы шел как бы по инерции, затем ее поток стал уменьшаться.
Со вторым вопросом дело обстоит сложнее. В конце 1881 г. департамент полиции, оценивая опасность революционной пропаганды, констатировал:
«Нельзя сказать, чтобы прокламации не производили никакого влияния на настроение умов в среде крестьян и таким образом уже окончательно не достигали своей преступной цели. Во многих местах крестьяне с любопытством читали их на сельских сходах, нарочно для этой цели созываемых сельскими старостами…»
Для того чтобы понять, что же не устраивало народовольцев в складывающейся в деревне ситуации, необходимо сопоставить это свидетельство с основными положениями прокламаций революционеров, обращенных в летние месяцы 1881 г. к крестьянам.
Первые из них, в духе «Письма Исполнительного Комитета Александру III», советовали крестьянам требовать передела всей земли поровну между всеми, кто ее обрабатывает; ограничения власти царя выборными от деревень и всего народа; замены постоянной армии народным ополчением. Однако по мере того как становилось ясно, что 1 марта не стало сигналом к широкому общественному подъему, в нелегальной печати все чаще звучала мысль о необходимости для партии взять на себя инициативу начала восстания.
Уже в августе 1881 г. в прокламации «Русскому рабочему народу» говорится:
«Мы решили поднять бунт по всей России и теперешнее правительство низвергнуть».
Как же мыслилось это «низвержение»? Исполнительный Комитет брал на себя почин восстания. Народ же должен быть «наготове». Ему советовали «сговариваться между собой», «запасаться оружием», «не верить начальству». Те же советы и идеи звучали в прокламации, выпущенной 3 сентября 1881 г. и обращенной к казакам Дона, Урала, Кубани, Оренбурга и Сибири.
Иными словами, начиная с лета 1881 г. народовольцы все более ограничивают свои задачи, постепенно сводя их к заговору, к попытке захватить власть в стране только силами организации. Об этом же свидетельствовала и В.Н. Фигнер, которая разочарованно признавала, что
«веры в живые силы народа того времени было больше, чем могла оправдать действительность, что и показало 1-е марта, не сопровождавшееся никаким массовым движением».