– «С-с-стив? Моу?» – дрожащим голосом вопросила фигура в кресле. Сидевший в нем, серый единорог был слеп, и даже сорвав повязку, не мог разглядеть ничего своими слепыми глазами, превратившимися в кровоточащие бельма. Слепо моргая и поминутно стирая выступавшую из-под век кровь, он вглядывался в темноту перед собой, не подозревая, что моргает в чудовищную маску нависшего над ним существа – «М-мальчики мои, где вы? Вы же не бросите старого Ханли?».
– «Да-да.
– «Кто, кто это?» – подавившись очередным призывом, подался назад Боунз. Протянув вперед дрожащую ногу, он с криком отдернул ее прочь, коснувшись горячего металла – «Кто это? Что ты? Кто ты?!».
– «Чемоданчик, Боунз».
– «Ч-что? Как-кой чем-моданчик?».
– «Твой черный кейс. Чемодан. Ридикюль» – терпеливо пояснила я, ласково поглаживая кончиком крыла морду единорога, отчего на его шкуре появилась кровоточащая царапина – «Та замечательная, черная сумка, в которой ты хранишь так много интересных вещей. Где она?».
– «А, так вы пришли за Раг, да?» – собрав остатки мужества, неприятно расхохотался жеребец, вернув своему голосу тот неприятный тон, которым он, помнится, еще не так давно, пугал пятнистую кобылку – «Поздно! Она уже сдохла, сдохла в мучениях, которым ее и меня, подверг этот демон во плоти, профессор Тодстул Вуд! Меня зовут Ханли Колхейн, глава треста «Колхейн инкорпорейтед» - я сдаюсь, и готов предать себя справедливому правосудию!».
Не отвечая, я медленно прошлась по комнате. Вряд ли у него была возможность, а у его сотоварищей – время на то, чтобы собрать раскиданные по подвалу инструменты. Нет, ну в самом же деле, не проводить же воспитательную беседу с помощью столь грубого инструмента, как переносной труборез, с десяток которых я видела по пути в башню?
– «Вернулись? Убедились?» – неприятно усмехнулся Боунз, когда я вернулась в башню, разворошив гору раскаленного металла, в которую превратился высыпавшийся из ящиков инструмент – «А я – сдаюсь. Готов понести положенное наказание, и настаиваю на том, чтобы меня судил суд славного города Мейнхеттена. Мне необходима срочная помощь, вы слышите?».
– «Ноги. Подними ноги».
– «Всегда пожалуйста, офицер. Или гвардеец?» – ощерился единорог, протягивая перед собой передние ноги – «Мне срочно необходима помощь, ведь… Эй, это не кандалы!».
– «Конечно» – усмехнулась я. Не умея колдовать, я не сосредотачивалась, не пыжилась, как другие единороги, а просто
– «Что… Раг?!».
– «А ты ждал проститутку из Палермо или Сан-Паулу?» – фыркнула я в морду задергавшегося единорога. Приблизив укрытую металлом голову к носу жеребца, я обдала его жарким дыханием, рождавшимся в стальной утробе, и ласково поинтересовалась – «Скажи, а ты когда-нибудь сам, своими собственными руками, вырезал ребенка из утробы матери, Колхейн?».
Снег. Откуда тут столько снега? Я даже не представляла, что может быть столько снега, мягкими, белыми хлопьями падавшего с небес. Маленький жеребенок, еще малыш, едва-едва вошедший в возраст подростка, сидел на стене, качая головой и распевая праздничные колядки, глядел на творившийся под ним ад. Недолго думая, я присоединилась к его тоненькому, едва слышному голоску, все громче и громче выпевая прекрасные, чудесные слова, рвавшиеся из глубины моей души – некому было услышать эту песню, распеваемую мертвой кобылкой, умершей – но так и не рожденной. А затем – умирающей вновь.