Откуда тут взялся этот малыш? Почему его тело выглядит так, словно его долго терзала свора бешеных собак? Я не знала, да и не искала ответа на этот вопрос – вокруг меня был лишь снег и добрая, берущая за душу песенка. Тяжелые пластины громадного тела поскрипывали, словно присоединившись к веселому напеву, пока я, танцуя, поднималась под скрипевшим подо мной мосткам. «Какофония!» – скажет кто-то, но для меня это была музыка – каждый грохот рушащихся конструкций, обломки которых завалили ворота; свист каждого порванного шланга, ведущего к медленно крутящемуся на своей привязи дирижаблю, гондола которого была объята огнем, лизавшим потрескивающую обшивку; каждый грохот взрывающихся бочек с чем-то ядовитым и очень горючим…
Каждый прерывающийся крик.
Взмах ноги – и очередное тело, крича, отправляется на свидание с землей. Высота была небольшая – метров пять, может – десять. Я вернусь за ним позже. Взмах хвостом – и нанизанное на острый крюк тело тяжело летает позади меня, оглушая мои сенсоры диким воем, не в состоянии снять себя с мотающегося туда и сюда, длинного стального хвоста. Удар о искривленную ферму площадки для разгрузки дирижаблей, и он прекращается – нельзя портить такую хорошую песню. Ноги оступаются и скользят по чему-то мягкому и хрустящему, размазывая попавшее под них тело по железным мосткам, продавливая сквозь решетчатую конструкцию страшный фарш из мяса и костей. Малыш, гляди, какая прекрасная сегодня луна! Как красив этот снег, подсвеченный заревом горящего огня, как прекрасен танец снежинок в ночном воздухе – не обращай внимания на эти крики, они лишь отвлекают нас с тобой от столь прекрасных слов, ведь они, как нельзя лучше, подходят к сегодняшней ночи.
Я так хотела, чтобы она длилась вечно!
Глупые фигурки собрались возле ворот – пытаются растащить завал и запустить заклинивший механизм. Нет, глупые, уже поздно. Элегантный прыжок – и мое новое тело опускается на каменную поверхность складского двора. Брызжет расколотый камень, шрапнелью обдавая тех, кто пытается спрятаться или убежать, гибкий, стальной хвост со свистом рассекает воздух, вонзаясь остро заточенным крюком под ребра кому-то хромому – и походя швыряет его вперед, выдирая несколько ребер. Страшный снаряд влетает в толпу, сбивая кого-то с ног и может, тем самым спасая им жизнь – я медленно танцую вокруг, кружась и вздергивая к небу стальную морду, пытаясь поймать медленно падающие снежинки.
Что-то мешает. Что-то назойливое хрипло кричит, попав захрустевшими ногами под копыто моей задней ноги – оно орет и орет, странным диссонансом перекликаясь с прекрасной мелодией, что пою я и жеребенок, сидящий на заборе. Он смотрит на меня с тихой грустью, подпевая мне – не обращай внимания на эти крики, малыш! Смотри, как прекрасна сегодня луна, и нет никаких брызг крови, что веером взлетают выше ворот, когда передние ноги начинают свою работу. Поднимаясь и опускаясь, резко взмахивая и медленно расходясь, они топчут, рвут, кромсают, растягивают и разрывают на части мечущуюся, дико орущую и воющую толпу. Крики, просьбы, мольбы – зачем? Решать другим, и эти «другие» уже вынесли свой приговор, озвучив его каждым вскриком, каждым стоном и каждой слезой, пролитой в том грязном углу безымянной камеры, где-то в глубине спокойной, всепрощающей земли. Вы не слышали их? Правда? Они теперь не слышат никого.
Только песню и снег. Почему они не длятся вечно?