Поля твои пропитаны кровью сраженных богатырей. В твоих лесах, о Русь! до сих пор стонет и плачет эхо голосов убитых и пропавших бесследно!.. Твои алые ягоды — разве не капли святой крови, что выступают на снегу и среди листвы из года в год, из века в век, ибо земля утоплена в крови!..
Замордованная войнами, князьями, царями и нескончаемой чередой народных освободителей, — ты все равно жива, о Русь моя, сестра моя! Ты стонешь, больно тебе!..
Я выхожу тебя, вынянчу! Спою колыбельную и покачаю в люльке среди звезд! И вспашу, и засею, и соберу новый урожай зерен и плодов!
О, терпеливый народ! Сколько ждать тебе Божьей Благодати?! Сколько ещё голов покатится во рвы, сколько ещё жен и дочерей заберут в полон похотливые враги твои?!..
О, русская земля! Любимая, единственная! Пусть будет безоблачно Будущее твое! Красивая, сильная и добрая, встанешь ты посреди всех народов и пойдешь с ними общим путем Любви, Надежды и Веры!..
А если и суждено увидеть мне тень на лике твоем — пусть это будет тень Ангельского крыла!..
Вот что открылось молодому богатырю Тимоне.
— Так ты — оттуда?.. — хрипло спросил Федор Филиппович.
Тима виновато кивнул, мол, так вышло.
— А как же я?.. — растерянно спросил Плугов.
— А вы — в другой раз. — Он скосился на картину — ничего: река и роща за рекой, лето, сумерки…
Плугов вдруг громко расхохотался:
— Видишь ли, парень… Другого раза уже не будет.
— Отчего же?! — удивился Тимофей.
— Да потому, что… хреновая она, телега!
— Я бы так не сказал, — не согласился с ним Тима. — Телега — что надо! Проверено.
— Видишь ли, Тимофей… Есть в ней один недостаток, — он опять расхохотался.
— Всего-то один? — пожал плечами Тима и положил перед Плуговым Карету Счастья в чертежах.
— Но — какой?! — воскликнул Плугов. — Одноразовая она! Как зажигалка! Вот что значит: изобретать наспех!..
Отдышавшись от хохота, Федор Филиппыч глянул на чертежи, потом расстегнул пуговицу на шее, потом серьезно сказал:
— Ученик — это большое счастье!..
Ну вот, теперь всё досказано!
Или ещё что надо?