Даже Слащовъ и Бѣжецкій думали, что произошелъ «скандалъ». «Maman» для нихъ не существовала вовсе; въ продолженіе всего ужина они не видѣли, пила ли она или ѣла, не слыхали отъ нея ни одного слова. И вдругъ, когда розовая маска встала и хотѣла бѣжать за «maman», Слащовъ замѣтилъ въ ней что-то неуловимое, какой-то жестъ… Его какъ обухомъ по головѣ стукнуло…
Шатовъ быстро, черезъ весь клубъ, пронесъ маску, схватилъ шинель и, закутавъ въ нее свою ношу, бѣгомъ кинулся на улицу. Вскочивъ на перваго попавшагося извощика, онъ усадилъ ее рядомъ съ собой и снялъ маску. Шатовъ увидалъ передъ собою блѣдное лицо Анны съ сжатыми, посинѣвшими губами и закатившимися глазами. Все ея маленькое тѣльце нервно вздрагивало и губы конвульсивно передергивались. Шатовъ наклонился къ землѣ, схватилъ комокъ мокраго, грязнаго снѣгу и приложилъ его въ виску Анны, безпомощно лежавшей у него на плечѣ. Отъ прикосновенія холоднаго она вздрогнула, открыла глаза и начала всхлипывать какъ ребенокъ; глаза смотрѣли и, казалось, ничего не видали, губы натянулись и посинѣли.
— Анна, Николаевна, дорогая, что вы? — хотѣлъ успокоить ее Шатовъ.
Она отскочила отъ него, взглянула ему въ глаза и, узнавъ его, крикнула пронзительно, отчаянно. Удивленный извощикъ невольно задержалъ лошадь. Анна въ одну секунду выскочила изъ саней и хотѣла бѣжать. Черное атласное платье зашумѣло по мокрому снѣгу. Она сдѣлала два шага и, какъ скошенная, упала во всю длину. Шатовъ на рукахъ довезъ ее до дому.
Когда Николай Сергѣевичъ пріѣхалъ домой, онъ сейчасъ же бросился въ спальню жены. При тускломъ свѣтѣ лампы, заставленной книгой, онъ увидалъ на кровати разметавшуюся, въ жару, Анну, съ широко открытыми размазанными глазами, съ всклокоченными напудренными волосами, въ черномъ атласномъ грязномъ платьѣ. Рядомъ былъ брошенъ черный капишонъ. Горничная убѣжала за холодною водой. Шатовъ поѣхалъ за докторомъ.
Къ утру болѣзнь опредѣлилась: съ Анной сдѣлалась горячка.
VII.
Только на шестнадцатый день она пришла въ память. Двѣ недѣли Николай Сергѣевичъ мѣста себѣ не могъ найти. Онъ постоянно входилъ въ спальню жены; но какъ только больная начинала бредить, онъ опрометью выбѣгалъ изъ комнаты.
Слащовъ былъ суевѣренъ. Въ безсознательномъ бреду онъ боялся услышать дурное предсказаніе, предчувствіе смерти. Онъ входилъ съ себѣ въ кабинетъ, начиналъ перекладывать на столѣ всѣ вещи, приводилъ все въ порядокъ, безцѣльно опять входилъ въ комнату жены и пользовался каждымъ маленькимъ случаемъ, чтобъ уйти оттуда, но уйти, чтобы быть полезнымъ больной.
Шатовъ всѣ дни проводилъ у него. Ему было очень жаль Анну и онъ какъ будто бы считалъ себя виновнымъ въ этомъ взрывѣ нервнаго напряженія, вызванномъ имъ наружу тогда, въ маскарадѣ.
Какъ только замѣчалось ухудшеніе въ состояніи больной, Никсъ терялся и бѣжалъ за Шатовымъ. Тотъ спокойно и тихо измѣрялъ температуру, записывалъ ее, слушалъ пульсъ и принималъ какія-нибудь мѣры. Слащовъ, наволновавшійся днемъ, спалъ ночи какъ убитый; Шатовъ всѣ ночи просиживалъ около Анны. Онъ былъ радъ все сдѣлать, чтобы вернуть къ жизни это молодое, странное созданіе.
Уменьшенный свѣтъ лампы едва освѣщалъ большую спальню, обитую темно-краснымъ атласомъ съ бѣлымъ ковромъ и красною мебелью. По срединѣ комнаты виднѣлась широкая кровать, приставленная изголовьемъ къ стѣнѣ. Почти подъ самымъ потолкомъ былъ прикрѣпленъ красный балдахинъ, спускавшійся тяжелыми атласными складками въ подушкамъ. Серебряные амуры, поддерживающіе атласъ, рѣзко выдѣлялись на темномъ фонѣ. Въ тѣни, въ подушкахъ, зашевелилось что-то. Шатовъ быстро всталъ съ дивана и подошелъ къ кровати. Анна лежала на лѣвомъ боку и не могла видѣть его.
— Воды, — тихо сказала она, услышавъ, что подошелъ кто-то, — пить хочется.
Шатовъ молча подалъ ей стаканъ аршаду. Она взглянула на него кроткими, спокойными глазами. Она была слишкомъ слаба, чтобъ удивиться его появленію здѣсь.
— Приподнимите меня, — слабо сказала Анна.
Шатовъ взялъ ее подъ руки и посадилъ, положивъ сзади нея подушки.
— Слабы вы еще, голова закружится, — заботливо сказалъ онъ.
— Ничего, — проговорила она и взялась рукою за голову. — Ахъ, волосы… — безпомощно сказала она, проводя рукою по коротко обстриженнымъ волосамъ. — Когда это?
— Вамъ обстригли, когда вы были безъ памяти, — объяснялъ Шатовъ. — Нельзя было иначе компрессовъ класть, — не проходилъ холодъ къ головѣ.
— А я долго была безъ памяти? — спросила она его.
— Сегодня шестнадцать дней.
— Боже мой!… Значитъ, я была очень больна?… Я ничего не помню, ничего… Я и не страдала, кажется, совсѣмъ.
Она ослабѣла и опять легла.
Шатовъ поправилъ ей подушки, одѣяло и хотѣлъ сказать что-то. Анна спала уже тихимъ, спокойнымъ сномъ. Шатовъ пошелъ въ кабинетъ Никса. Онъ разбудилъ его и сказалъ, что Анна пришла въ сознаніе.
— Про меня спрашивала? — спросилъ Слащовъ.
— Н-нѣтъ, — замявшись отвѣтилъ ему Шатовъ и сталъ прощаться.
VIII.
Анна поправлялась быстро.
Уже черезъ три недѣли она могла сидѣть на кровати, разговаривать, читать… Но петербургскія знаменитости велѣли ей не сходить съ постели въ продолженіе шести недѣль.