Не раз даже во сне ему родовые кошмары приходили, и он кричал и бился в слезах, потому что боялся сделать что-нибудь не так.
На торжественных службах, бывало, стоит, и лицо такое задумчивое, и тени благообразные по лику пробегают, словно от умно-сердечных созерцаний. Люди некоторые, и даже владыки, в благоговении замирают, потому что батюшка такую глубину молитвы постиг. А на самом деле он бился над вопросом: как же они эту пуповину перерезают? Выходит, не там перережешь, и весь ребенок в пуп выльется, и мамаша тоже вся в жидкость уйдет – вот тебе и две кончины от неискусных рук! Надо же уметь и правильный узел на пуп навязать, а ну как потом развяжется во сне или в коляске разболтается?
Изводил себя страшно! Авва Аргамедонт хотел доброе дело сделать – книгу ему подарил по первой медицинской помощи. Уж лучше бы воздержался. Потому что и пупы старца не оставили, но к ним еще и искусственное дыхание примешалось! Раньше он просто замирал в немом созерцании, а теперь начал губами разные позиции строить. А на покаянном каноне, когда владыка в молитвенном экстазе в алтаре простерся, Индокентий вдруг бросился к нему при свете лампад, перевернул так умело и давай по груди выстукивать – думал, спасает старца, а владыка от неожиданности едва не родил!