Все страшно спешили. Внизу в долине уже видели всадников Санджара.
В низенькой хибарке при скудном свете коптилки в полном молчании совершили омовение трупа.
Заупокойные молитвы прочитали наспех, стараясь не смотреть на пожелтевшее мертвое лицо. Размотали кисейную чалму и обернули ею тело вместо савана.
Место для могилы выбрали посередине небольшого люцернового поля. Несмотря на спешку, соблюли все требования ритуала — вырыли глубокую яму, а в ее стенке сделали боковую нишу, куда и положили мертвеца; затем засыпали яму так, чтобы на труп не упало ни одного комочка земли.
Ползун сам запряг в омач пару быков и с помощью Ниязбека вспахал люцерновое поле.
От могилы не осталось ни малейшего следа.
Санджар спешился. Он не спрыгнул с коня легко и ловко, как всегда. Он очень медленно слез, устало бросив:
— Возьмите Тулпара…
Бессонные ночи, скачка по локайским холмам, через головокружительные горные перевалы, бесконечная тряска в седле, — все дало себя знать. Голова налилась свинцом, ноги стали деревянными. Чтобы шагнуть, нужно было затратить неимоверные усилия. Одна рука совсем не двигалась, плечо больно ныло — открылась прошлогодняя рана. С трудом шевеля языком, Санджар сказал:
— Хорошо бы заснуть… — и, волоча ноги, побрел к айвану, куда его манили одеяла и подушки. Санджар уже ничего не слышал. Он засыпал стоя.
Командир повалился на постель, как был: в кожаной куртке, с пулеметными лентами, саблей, пистолетом, в сапогах со шпорами…
Дивизионный врач, старый туркестанец, с лицом, высушенным азиатским солнцем, появился тотчас же. Он долго пытался разбудить командира, но безрезультатно.
Тогда с помощью Курбана он раздел сонного Санджара, осмотрел и очистил рану, перевязал ее, сделал необходимые вливания.
Санджар так и не проснулся.
— Ну и организм, — сказал доктор Курабну, поливавшему ему на руки из кувшина. — Правда, рана не опасна, но очень болезненна, а он и глаз не открыл…
Курбан понимающе кивал головой, не совсем соображая, о чем говорит врач, так как ему самому безмерно хотелось спать.
— Конечно, конечно, на то он Санджар.
Они говорили шепотом, хотя в этом не было никакой нужды.
Резкий, сухой голос, прозвучавший, как удар пастушьего кнута, заставил обоих вздрогнуть.
— Санджара–командира к великому назиру! Великий назир будет принимать в Саду Отдохновения командира добровольческого отряда Санджар–бека. Где Санджар–бек?
Перед ними стоял толстый человек с хитро прищуренными глазками.
— Тсс… командир спит.
— Нельзя спать. Санджар–беку надлежит предстать перед очами великого назира. Разве не получил он в пути предписания?
— Он спит, и ранен к тому же. Уходите!
— Его требует их милость, господин великий назир. Сейчас же, по срочному делу, — продолжал кричать толстяк.
Ни слова не говоря, Курбан схватил посланца назира за шиворот и вытолкал вон. Тот бранился, протестовал, но сладить с железной курбановой рукой не смог.
Калитка грохнула перед самым носом толстяка. Он долго еще барабанил в нее кулаками и громкими криками пытался привлечь к себе внимание. Но Санджар спал, и Курбан, положив голову на седло; даже лошади погрузились в усталую дремоту, не притронувшись к корму…
Наконец ворота приоткрылись, и верхом на коне выехал доктор. Он досадливо поглядел на суетившегося толстяка, пожал плечами и ускакал.
За Санджаром приходили несколько раз, но, памятуя наказ доктора, хозяева дома так никого и не пустили во двор…
Только к вечеру настойчивый толстяк добился своего — Санджара разбудили. Узнав, в чем дело, он быстро оделся и, превозмогая боль в плече и ломоту во всем теле, отправился к бекскому саду, где находилась ставка великого назира.
Встречные прохожие, при виде плотной фигуры прославленного командира, рассыпались в приветствиях и добрых пожеланиях.
Санджар шагал бодро. Хотя рана и слабость еще давали себя чувствовать, но настроение у него было отличное. Только сейчас, немного отдохнув, он отдал себе отчет в том, что проведенная операция была очень удачной. Курбаши не удалось уйти от карающей руки народа. Шайка Кудрат–бия перестала существовать. Дехкане, наконец, вздохнут свободно.
Санджар был доволен и, как должное, принимал приветствия жителей города.
«Назир — один из руководителей Бухарской народной республики. Ему интересно знать, как бьют басмачей. Он попросит рассказать о разгроме и гибели Кудрат–бия… Жаль, что друг Кошуба уехал в Дюшамбе с экспедицией…»
Так думал Санджар, отгоняя неприятное воспоминание о прошлой встрече, о женственно–нежном лице великого назира, о тяжелом, ненавидящем его взгляде.
Внезапно Санджар замедлил шаг.
Два десятка бедно одетых дехкан стояли в ожидании у настежь открытых больших ворот. Санджара поразило, что все они застыли в почтительных позах просителей, — все, как один, склонились в полупоклоне, сложив благоговейно руки на животах.