Он поймал меня за руку, еще мы не успели дойти до ворот города. А отправился он в Дюссельдорф пешим и, верно, заметил за собой слежку. У него был револьвер, кажется, «лебель». Он угрожал им. До сих пор перед моими глазами стоит его перекошенное яростью лицо. Он застрелил бы меня, ведь доктору теперь нечего терять. Мне пришлось рассказать о нашем замысле, о журналисте, о том, что вы ждете от меня телеграммы. На ближайшей телеграфной станции он велел отправить вам послание, будто заселился в отель «Брайденбахер Хоф», что было сущей ложью. После велел снять на грязном постоялом дворе комнату на мое имя, где запер меня, предварительно отобрав мой револьвер и все деньги до единого су, следом связал и заклеил рот медицинским пластырем…»
Ульяна подняла на Иноземцева насмешливый взгляд. Словам юноши верилось с трудом. Либо то была полная чушь, либо доктор просто-напросто раскрыл коварные его замыслы и обезвредил, а само письмо было неплохой актерской игрой Ромэна.
— «…Так, связанный по рукам и ногам, с заклеенным ртом я провел целый день и всю ночь. Где пропадал доктор, мне неведомо. Следующим утром мы отправились на вокзал. Мы шли рядом, рука об руку, ибо едва бы я сделал от него хоть шаг, то получил бы пулю в затылок. Я ничуть не приукрашиваю, мадемуазель Элен. Ваш супруг сказал мне об этом напрямую, добавив, что ничего не желает столь страстно, как попасть за решетку и дожить остаток дней в покое тюремной камеры. В кассе вокзала он предоставил паспорт на имя Эмиля Герши, совершенно неясно откуда добытый, и купил два билета до Парижа на «Трансъевропейский экспресс».
Едва поезд тронулся, я попытался сбежать через окно, но доктор прострелил мне ногу. Это было в купе, во время движения поезда, и никто выстрела не услышал, на помощь не явился. Он был совершенно хладнокровен и, пока я корчился от боли, преспокойно сидел и наблюдал. А потом сказал, что вынет пулю и даст мне морфия, если я пообещаю больше так не делать.
В Париже он безжалостно сдал меня отцу, нагло заявив, что спас мою жалкую жизнь и вытащил из барменской тюрьмы. А потом продал ему наш фамильный замок в Берри за семь миллионов франков, отобрал мой паспорт и уехал. С меня же взял слово молчать обо всех барменских приключениях. Ибо любое мое слово, которое я бы мог употребить против него, погубило бы Вас. Взамен он милостиво обещал передать это послание Вам. Прощайте, и смею надеяться, что Вы не держите на меня зла. На веки Ваш Р. В. Л. 15 января 1890 года, Париж».