— Дело в том, — начала она, — что все мужчины в нашей семье были пожарными. Дед служил пожарным, в сорок первом ушел на фронт и дошел до Берлина. Сколько раз мог погибнуть, но все пережил. Его не стало через год после войны, когда он тушил дом, вспыхнувший от самодельной керосинки. Бабушка болела, и мой отец с сестрой росли при пожарной части как дети полка. Мальчишки в то время искали в лесу оставшиеся с войны патроны, гранаты, снаряды и взрывали их. Кого-то убило насмерть, кто-то потерял руки-ноги, а отец ни разу не пострадал. Вырос, пошел по стопам деда и погиб в горящей типографии, когда мне было пятнадцать. Сын его сестры — мой двоюродный брат — тоже был пожарным. Он пропал без вести, когда горели торфяники…
Продолжать было трудно, и Константин ей помог.
— У вас тоже есть сын?
Она кивнула.
— И он тоже собирается стать пожарным?
— Кем Мишка еще может стать, — взорвалась Татьяна, — если и моя бабка, и его бабка — моя мать, ему все уши прожужжали, что это единственная судьба, достойная настоящего мужчины! А по-моему, это не судьба, а проклятье какое-то!
— Проклятье? — приподнял он бровь.
— Как бы это ни называлось, я хочу знать, откуда, с какого времени это пошло! Понимаете, бабушка всю жизнь боготворила деда, его благородную профессию и самопожертвование. И отца с сестрой вырастила в таком же почтении. Разбирая документы после ее смерти, я обнаружила, что они с дедом в молодости жили в Ерике. Почему они уехали? Почему она никогда не рассказывала ни про своих родителей, ни про родителей деда? Один раз обмолвилась, что и дедовы братья, и их отец, ее свекор, все были пожарными — и больше ни слова.
— Вы надеетесь раскрыть эту семейную тайну?
— Надеялась… Но архив сгорел, причем с вашей помощью, как уверяет бывшая заведующая. Вы действительно получили страховку за пожар? Она сказала, что про это даже в газете написали.
— Увы, сударыня, у меня нет и никогда не было страховки.
— У вас есть гостиница и нет страховки? Вы рискуете!
— Именно этим я всю жизнь и занимаюсь! — Константин захохотал, но тут же осекся. — Слушайте, газета!..
— Что — «газета»?
— Про ваших прадедов могли написать в газете! Когда не хватает скандалов и сплетен, редакция вспоминает славное прошлое нашего города. Потомственные ткачи и врачи тоже их выручают.
— Думаете, они могли напечатать про династию пожарных?
— Если напечатали про династию карманников, значит, могли напечатать что угодно и про кого угодно.
— Какое неуместное сравнение! Где она находится, эта редакция? Куда мне идти?
Автор краеведческих очерков выглядел занятым и усталым, но услышал от Татьяны слово «пожарные» — и забыл обо всем.
— Это наша гордость! Да знаете ли вы, что первое добровольческое пожарное общество появилось не в Петербурге и не в Москве, нет! У нас оно появилось!
— Вы, наверное, со старыми документами много работаете? То есть работали? Вы ведь работали в архиве?
— В архиве?! Это вы меня спрашиваете?! Да знаете ли вы, сколько времени я там провел?! Я, можно сказать, жил там! А теперь он сгорел! Да понимаете ли вы, что для нас значит эта утрата! Для любого другого города, Петербурга или Москвы, это было бы просто несчастье, но для нас! Мы же колыбель пожарной охраны, для нас это позор!
— Все действительно пропало? — с отчаяньем спросила Татьяна. — Какое горе! Вы даже не представляете, какая это для меня беда!
— Ну да, трагедия. Но не будем драматизировать, — неожиданно сказал он. — Я же не зря там работал!
Я гигабайты документов отснял! У меня материала на сто двадцать очерков! Но едва я сажусь писать про строительство тюрьмы, меня вызывает главный редактор: «Ко дню учителя нужна полоса про гимназию». Только я погружусь в канализацию, как меня перебрасывают на колхозные поля! Смеетесь, да?! А мне не смешно! Я пишу про династию клоунов — а от меня ждут доярок!
— А про династию Тушиловых вы еще не писали?
Она опять возвращалась к гостинице затемно. Ночной дворик был прекрасен и безлюден, и разве что струйка дыма напоминала о том, что на свете существуют неаккуратные курильщики и…
—Сеньор Тоцци! Бона сэра, — поздоровалась она, вспомнив шлягер времен своего детства.
Тоцци ответил выразительной речью.
— Вы ему нравитесь, — сообщил возникший из ниоткуда Константин, — он посвятил вам сонет.
— Грацие, — поблагодарила она, — это первый сонет, который мне посвятили.
Константин что-то произнес, и дух, слегка поклонившись, принял надменный вид,
— Чего это он? — удивилась Татьяна. — Что вы ему сказали?
— Что он вам тоже очень нравится — как дух и как поэт.
— Но это неправда, я ничего подобного не говорила! Я вообще ничего не могу сказать про него как про поэта, а что касается духа…
— Вы только посмотрите, как он раздулся от гордости! Теперь будет принимать за похвалу все, что вы при нем скажете.
— Зачем вы ему соврали?!
— Разве для этого нужны причины? Впрочем, для вас мне ничего не жалко! Скажем так, я соврал, чтобы на него снизошло вдохновение.
— Благими намерениями вымощена дорога в ад. Бона ноте, синьор Тоцци! Спокойной ночи, Константин.
— Как?! Неужели вы не расскажете, удалось ли вам что-нибудь узнать?!