Тот полет из Москвы на Байконур на литерном рейсе – они сели для дозаправки в Уральске. Светало. Подали трап, и вереница мужиков, плохо выспавшихся, с проявившейся щетиной и галстуками набекрень, все как один прошествовала к бревенчатой избушке на краю летного поля. Кто-то из них постучал, из домика явилась заспанная буфетчица в белом халате, распахнула дверь. В ассортименте не было ничего, кроме сметаны, хлеба и вареного языка. (Впрочем, на Владике язык кончился.) Каждый брал по стакану густейшей сметаны, по несколько кусков хлеба и жадно и молча съедал за покрытыми клеенкой столиками. А за окнами вставало солнце, и это походило на некий таинственный ритуал, сродни религиозному…
Или всплывала вдруг в памяти огромность стартовой позиции, ее еще называли «стадионом»: стол, фермы обслуживания, гигантский пламеотводный котлован. А в нескольких километрах – огромная туша МИКа (монтажно-испытательного корпуса), где ракета, лежа на боку, вся помещалась целиком. А рядом – тоже на боку – их изделие (или космолет, как его называл Феофанов): небольшая (если сравнивать с ракетой) конструкция. Шарик спускаемого аппарата. Цилиндрик приборного отсека. Ковчег, или тюрьма, или плаха (как получится), на одного пассажира. И десятки людей хлопочут и вокруг ракеты, и вокруг изделия.
А ведь таких пусковых площадок, подобных той, что занята королевским КБ, – несколько. И между ними в глухой пустыне проложены бетонные дороги, и железнодорожные ветки, и построены гигантские стартовые позиции, и жилье для офицеров и специалистов, и казармы для солдат…
И, разумеется, навсегда запомнился Иноземцеву первый пуск. Невероятное, ни с чем не сравнимое зрелище. Рев, дрожь земли, пламя, грохот взлетающей ракеты. И их с Радием радостные крики, когда огненная точка ушла за горизонт…
Да-да, на Байконуре Владик встретил своего друга Радия – теперь лейтенанта. Рыжов служил здесь, на космодроме. Квартиры в городке (будущем Ленинске, а потом Байконуре), который все в ту пору называли «десятой площадкой» или просто «десяткой», он пока не имел. Помещался, как и Владик, в глубине пустыни, в тридцати километрах, на второй «королевской» площадке. Проживал в офицерском общежитии, в комнате на четверых. А Владик ютился в одноэтажном бараке-общежитии для гражданских специалистов. Зато рабочее место, монтажно-испытательный корпус, было рядом, и там он пропадал круглые сутки: сначала проверял «свою» систему ручной ориентации, потом испытывал автоматическую систему, сперва основную, на основе инфракрасного датчика, а затем и запасную, по солнцу. Впрочем, сказать
Постепенно он напитывался местной мудростью, приобщался к здешнему жаргончику. На полигоне не говорили «неисправность» – употребляли слово «боб» (неизвестно почему). Ракета тут не «падала» и не «терпела аварию», а «уходила за бугор». За аварии и другие прегрешения тут не наказывали, а «давали арбуза». Последнее имело объяснение в виде анекдота: «Пошли раз двое в колхозе воровать, а их поймали. Ну, и решили каждому воришке вставить в соответствующее место тот продукт, что он тибрил. Приступили к первому с абрикосом, а тот смеется, аж умирает. «Ты чего?» – спрашивают. А он: «Да я Петьку представил – он ведь арбузы таскал!»
Перед первым пуском Иноземцев не уходил из МИКа тридцать шесть часов. Зато видел, как стыкуют шарик спускаемого аппарата с приборным отсеком, а потом соединяют собранное