— Баронесса не станет спрашивать о вашей цели, она пришла за другим. Вы приняли поручение Проэмперадора, потому что намерены вернуться и исполнить. Проэмперадор поручил вам защитить подругу и… ничтожную. Так поступают, уходя туда, откуда не возвращаются, но нареченный Арно смеется. Первородный Валентин не хочет вливать прежде времени в сердце друга горечь, и он прав, только у ничтожной нет сердца, ее не нужно беречь!
— Не готов согласиться с двумя последними утверждениями, — Повелевающий Волнами отодвинул занавеску, и Мэллит увидела кувшин с ветвями рябины, — но вы пришли отнюдь не за моим мнением на ваш счет. Тем не менее я не могу не отдать должное вашему уму и наблюдательности. Вы угадали — наше положение изменилось. Проэмперадор был вынужден пересмотреть первоначальный план и отдать несколько новых распоряжений. Не стану лгать, он очень рискует, однако любой другой на его месте рисковал бы заметно больше. Вы помните герб Савиньяков?
— Ничтожная помнит.
— Олень пройдет там, где не сможет пройти лошадь. У Проэмперадора есть шанс сделать то, что требуется, возможно, даже сохранив значительную часть ушедших с ним людей. Известный вам адмирал Вальдес в этом походе — очень хороший помощник, как и алаты.
Окажись в подобном положении кто-то другой, я мог бы допустить, что поставленная цель будет достигнута, но с малыми шансами на возвращение. С маршалом Лионелем я почти уверен в успехе и очень надеюсь на благополучный исход лично для него.
Портрет семейства Савиньяк был невезуч до смешного. Лет двадцать назад Фердинанда потянуло на государственные дела, и он придумал Галерею Меча, повелев изобразить тогдашних военачальников, их жен и взрослых сыновей, «готовых обнажить оружие во славу Олларов и Талига». Указ вышел в начале лета, военным было не до позирования, и король решил начать с тех, до кого можно добраться. Нагрянувший в Сэ портретист усадил Эмиля у ног матери, а Лионелю, как наследнику, отвел место рядом с отцом, которого рассчитывал написать зимой. Братец от картинной повинности, как мог, увиливал, и Ли отдувался за двоих, но завершить работу в намеченный срок не удалось все равно. Сперва помешал Хайнрих, а затем друг за другом случились скандал в семействе Ариго и смерти маркиза Алвасете и герцогини Алва. Его величеству объяснили, что затею лучше отложить, и полотно с парочкой Лионелей — сидящим и стоящим — укатило в Олларию.
Вторично идея овладела Фердинандом через восемь лет и опять в разгар летней кампании. Теперь в армии было трое из четверых Савиньяков, однако новый художник выкрутился. Стоящего Лионеля он переделал в отца-маршала, а едва намеченная фигура за плечом ни на день не постаревшей графини стала капитаном Лэкдеми. Портретист не успел разве что прибавить лет сидящему «Эмилю» — помешал выстрел, как тогда думалось, Борна, а смерть Магдалы Эпинэ погрузила августейшего заказчика в тревожную печаль. Неоконченные картины вернулись в кладовые, где и пылились, пока варастийский и фельпский триумфы не вызвали у короля жажду деятельности. Фердинанд загорелся Кэналлийской Аркой, и тут не одобрявший излишних расходов Манрик напомнил о более чем наполовину оплаченной галерее. Его величество согласился повременить с аркой до взятия Паоны и лично распределил очищенные от пыли полотна между художниками. Доставшийся Савиньякам академик живописи оказался ленив и тактичен. Старить даму он не счел возможным, зато Эмиль превратился в успевшего подрасти Арно. Прежний Лионель, слегка возмужав, обернулся Эмилем, а маршал Арно сменил перевязь на алую, сбросил добавленные предыдущим мастером годы и вновь стал Лионелем.
Галерею собирались открыть к возвращению Алвы. Не открыли. О многострадальном портрете Ли позабыл, а за него взялся уже четвертый живописец. Теперь со все еще молодой матерью остались лишь Эмиль с малышом, а задний план затянуло дымом. Подписи на полотне не имелось, но это ничего не значило — картина была явно не завершена, и не она одна — в торце мрачноватой сводчатой галереи красовался конный Фердинанд в сопровождении Леонарда Манрика на половине солового линарца, вообще-то принадлежавшего Катарине. Похоже, дорвавшийся до кансилльерства тессорий велел заменить королеву на своего сына.
Шикнув на поднявшую голову злость, Лионель заставил себя рассмотреть шедевр как следует. Горело и здесь — художнику явно нравилось изображать дым, — но конские ноги попирали не уголья, а цветочки, причем одна из этих ног была лишней и серой в яблоках! Все, что осталось от замалеванного Грато, но не одинокой лошадиной ноге затоптать пожар! И не Рудольфу с соседнего полотна. Ноймаринены, соседствуя с королем, явственно намекали на резиденцию регента. Похоже, хитрый Фердинанд усыпил бдительность Манрика требованием вывезти портреты и под шумок улизнул, а выкинуть ящики из обоза временщики не успели! Какие уж тут картины, когда даже за очисткой Багерлее проследить не удосужились… Преемники Сильвестра, прибери их Арамона!