У тети Джозефины были деньги. И даже немало. Ее муж, мой дядя Вернон, получал хороший доход от лесопилок. Может быть, ну может же быть, думала я, она одолжит мне самую чуточку.
Я прибирала тетин дом, как всегда в среду после школы. А она сидела в кресле у окна и следила за моей работой, как всегда в среду после школы. Дядя с тетей живут в лучшем доме в Инлете – в трехэтажном обшитом доской особняке, выкрашенном золотом с темно-зеленой каймой. Детей у них нет, зато фарфоровых статуэток тетя собрала без малого двести. Она говорит, ревматизм не позволяет ей ничего делать, а то кости сразу сильно разболятся. Папа говорит, у него кости тоже бы ныли, если бы таскали на себе столько сала. Тетя – крупная женщина, это да.
Папе тетя Джози не нравится, он не хотел, чтобы я убирала у нее. Говорил, я же не рабыня – забавно слышать такое от него, – но тут уж ни он, ни я ничего не могли изменить. Я начала помогать тете, чтобы порадовать маму – Джози хворала и мама за нее беспокоилась, – и было бы неправильно все бросить только потому, что мама умерла. Я знала, мама бы не хотела, чтобы я так поступила.
И папа тете Джози не нравится. Она всегда считала, что для мамы он недостаточно хорош. Джози и мама выросли в большом доме в Олд-Фордже. Джози вышла замуж за богача и считала, что мама тоже должна была выйти замуж за богача. Считала, что мама слишком утонченная для деревенской жизни, и часто ей это говорила. Однажды они поссорились из-за этого, когда мама ждала Бет. Они сидели на кухне у Джози, пили чай, а я была в гостиной. Мне полагалось вытирать там пыль, а я вместо этого подслушивала.
– Такая огромная ферма… столько
– И что ты предлагаешь мне делать, Джози?
– Отказывай ему, бога ради. Как он смеет тебя принуждать!
Долгое, ледяное молчание. А потом мама сказала:
– Он меня вовсе не
И я чуть не получила по голове дверью – с такой силой мама ее распахнула, ворвалась в гостиную и увела меня домой, хотя я еще не всю пыль вытерла. После этого они несколько недель не разговаривали друг с другом, а когда наконец помирились, тетя больше не смела заговаривать о моем папе.
Тетя бывала невыносима, и порой я на нее сердилась, но чаще – жалела. Она думала, главное в жизни – фигурки на полке, белый сахар в чае и чтоб нижнее белье было обшито кружевом; но это потому что они с дядей Верноном не спали в одной комнате, как спали мои родители, и дядя Вернон не целовал ее украдкой в губы, когда думал, что никто не видит, не пел ей песен, от которых у нее слезы выступили бы на глазах, – например, о мисс Кларе Вернер и ее верном возлюбленном Монро: он был плотогоном и погиб, расчищая затор на реке.
Я поставила Иоанна Крестителя на место и взяла Христа в Гефсиманском саду. Эта фигурка похуже качеством. У Иисуса странное выражение лица и зеленоватый оттенок кожи. Больше похож на человека с резями в желудке, чем на того, кого вот-вот распнут. Я крепко сжала его в руках, чтобы он обратил на меня внимание, и быстро помолилась: хоть бы тетя оказалась сговорчивой.
Полируя фигурку, я удивлялась, зачем коллекционировать такую ерунду. Насколько же лучше собирать слова. Места не занимают, пыль с них вытирать не приходится. Хотя, по правде сказать, со словом дня мне как раз не повезло. Сначала вышло
После Иисуса – Библия, название выложено настоящим четырнадцатикаратным золотом. Я взяла ее в руки и как раз хотела рассказать тете про Барнард и попросить денег, но тут она заговорила первая:
– Не нажимай слишком сильно, а то золото сотрешь.
– Да, тетя Джози.
– Ты читаешь Библию, Мэтти?
– Иногда.
– Надо больше времени уделять чтению Священного Писания и меньше – всем этим романам. Что ты ответишь Господу на Страшном суде, когда он спросит тебя, почему ты не читала Библию? А?