Читаем Шестьдесят рассказов полностью

- Неудержимо нарастать в числе, пока полная сумма того, что наросло, не создаст давления настолько огромного, что каждая черта, большая или мелкая, каждой жизни, большой или мелкой, будет мгновенно изучаться, оцениваться, проходить беспристрастный суд и по его решению выравниваться. Так, если у одного мужика есть маленькое преимущество, дающее ему маленькую фору, оно будет мгновенно у него изъято, и наоборот, если у другого мужика обнаружится маленькая нехватка, какая-нибудь маленькая нехватка, эта маленькая нехватка будет мгновенно восполнена надзирающими. Иначе и быть не может. Потому что вскоре не останется места ни для каких там долбаных пошевеливайся,ты следишь за моей мыслью? вскоре не останется места даже чтобы чихнуть,не чихнув при этом накого- нибудь…

- Это Божественный промысел?

- Кто может уследить за причудливыми извивами Его мысли? Но судя по развитию событий…

- И еще одно. Человеческий разум.

- Боже, конечно же, да. Человеческий разум.

- Человеческий разум, представляющий, как мне кажется, величайшее из человеческих достижений.

- Наивеличайшее. Я не могу вспомнить ничего даже отдаленно сравнимого.

- Цветок интересен и прекрасен, но сравним ли он с человеческим разумом? Я думаю, нет.

- У них сильно разнятся уровни сложности.

- Полностью согласен. Что ни в коей мере не принижает цветок.

- Никто не хочет сказать, что прекрасный, интересный цветок не является в своем роде совершенно фантастичным.

- Возлюбленное дитя земли. Я рассказывал тебе когда-нибудь, как я был тогда в Сайгоне и кардинал Спел- лман прилетел к нам на Рождество? Перед его самолетом летел другой самолет с динамиками, оглашавшими окрестности духовной музыкой. Обрызгивал местность духовной музыкой.

- Чтобы находящиеся на земле слышали и укреплялись духом.

- «О, скромный город Вифлеем».

- Да, человеческий разум заслуживает глубочайшего уважения. Он не настолько совершенен, как разум Божественный, и все же совсем не плох.

- Лейбниц. Уильям Оккам. Маймонид. Венский кружок. Франкфуртская школа. Мани. Пирс. Окказионализм. Симпатичная коллекция. Насколько я знаю, окказионализм сильно дискредитирован. Но пусть он останется. Это была остроумная гипотеза, а философию, как учил меня в давно прошедшее время мой учитель, нельзя воспринимать как кладбище обветшавших систем.

- Проблема самоубийства. Самоуничтожение. Может быть, нам стоило бы подумать и о ней?

- А о чем тут думать?

- Взгляни на это.

- Что это?

- Счет.

- За что?

- Обследование.

- Кого?

- Одна моя знакомая.

- Боже милостивый.

- Вот именно.

- Ноль два дробь двадцать четыре электрокардиограмма ноль два ноль ноль ноль один, тридцать пять долларов.

- Ноль два дробь двадцать четыре кардиопульмональ- ная два ноль ноль ноль ноль ноль один, сорок долларов.

- Ноль два дробь двадцать четыре ингаляционная терапия один четыре ноль ноль ноль ноль один, шестьдесят долларов.

- Ноль два дробь двадцать четыре палата четыре девять ноль пять, кругленькие сто восемьдесят.

- Это тянется километрами.

- И сколько в сумме?

- Чуть меньше двух тысяч. Тысяча девятьсот два доллара девятнадцать центов.

- Я бы подумал, они округлят на эти девятнадцать центов.

- Это ты бы так подумал.

- А как знакомая?

- В полном здравии.

- Так что здесь мы имеем пример прыжка от веры.

- Совершенно верно. Прыгать можно и туда, и сюда.

- Не пора ли нам заняться обследованием наших совестей?

- Куда ты так торопишься?

- Мы суть греховные, утратившие веру ничтожества, чьи копчиковые железы ни к черту не годятся, и лишь по величайшей милости всемилостивого Господа способные…

- Думаешь, Он хочет, чтобы мы перед ним так пресмыкались?

- Я думаю, ему все это по фонарю. Но такая уж традиция.

- Мы висим на тончайшем волоске.

- А под нами - огнь пылающий.

- Яма. Кишащая тараканами и прочими тварями.

- Невыразимые мучения, и худшее из них - знать, что все могло быть иначе, спохватись мы вовремя.

- Чистота сердца состоит в том, чтобы желать чего- то одного.

- Нет, и здесь я готов поспорить с Кьеркегором. Чистота сердца скорее в том, чтобы желать много разных вещей, не зная, какая из них лучше, истиннее, и пребывать по этой причине в вечном беспокойстве.

- Беспрестанный зуд в мозгу.

- Иногда смягчаемый своевременной мастурбацией.

- Я забыл. Любовь.

- О Господи, ну конечно же, да. Любовь. Человеческая, равно как и божественная.


- Любовь, высшая форма человеческих устремлений.

- Абсолютный зенит, приходит она или уходит.

Позволено лиспорить с Кьеркегором?

- Не только позволено, но и необходимо. Если ты его любишь.

- Любовь, иже есть нечто вроде позволения сближаться больше, чем это допускается обычными нормами приличного поведения.

- Ветхозаветные запреты.

- Дающая нам, например, возможность видеть друг друга без одежды, в стыде и в похоти.

- Изучая совершенства, несовершенства.

- Позволяющая нам говорить друг другу ранящие вещи, что было бы не в масть по обычным нормам культурного разговора.

- Провожать свою крошку домой

[79].


Перейти на страницу:

Похожие книги

Николай II
Николай II

«Я начал читать… Это был шок: вся чудовищная ночь 17 июля, расстрел, двухдневная возня с трупами были обстоятельно и бесстрастно изложены… Апокалипсис, записанный очевидцем! Документ не был подписан, но одна из машинописных копий была выправлена от руки. И в конце документа (также от руки) был приписан страшный адрес – место могилы, где после расстрела были тайно захоронены трупы Царской Семьи…»Уникальное художественно-историческое исследование жизни последнего русского царя основано на редких, ранее не публиковавшихся архивных документах. В книгу вошли отрывки из дневников Николая и членов его семьи, переписка царя и царицы, доклады министров и военачальников, дипломатическая почта и донесения разведки. Последние месяцы жизни царской семьи и обстоятельства ее гибели расписаны по дням, а ночь убийства – почти поминутно. Досконально прослежены судьбы участников трагедии: родственников царя, его свиты, тех, кто отдал приказ об убийстве, и непосредственных исполнителей.

А Ф Кони , Марк Ферро , Сергей Львович Фирсов , Эдвард Радзинский , Эдвард Станиславович Радзинский , Элизабет Хереш

Биографии и Мемуары / Публицистика / История / Проза / Историческая проза
Стилист
Стилист

Владимир Соловьев, человек, в которого когда-то была влюблена Настя Каменская, ныне преуспевающий переводчик и глубоко несчастный инвалид. Оперативная ситуация потребовала, чтобы Настя вновь встретилась с ним и начала сложную психологическую игру. Слишком многое связано с коттеджным поселком, где живет Соловьев: похоже, здесь обитает маньяк, убивший девятерых юношей. А тут еще в коттедже Соловьева происходит двойное убийство. Опять маньяк? Или что-то другое? Настя чувствует – разгадка где-то рядом. Но что поможет найти ее? Может быть, стихи старинного японского поэта?..

Александра Борисовна Маринина , Александра Маринина , Василиса Завалинка , Василиса Завалинка , Геннадий Борисович Марченко , Марченко Геннадий Борисович

Детективы / Проза / Незавершенное / Самиздат, сетевая литература / Попаданцы / Полицейские детективы / Современная проза