Небо постепенно разряжалось. И вскоре в мрачной серой пелене замелькали просветы. Они росли и ширились. Ливень недолго ярился, теперь он проливался степенным дождем. А спустя три часа из-за рваных закраин нерешительно выглянуло солнце. И все живое, обрадовавшись ему, тоже стало выглядывать из своих укрытий.
Дороги размокли. Пришлось ждать, когда их подсушит солнце. Нетерпение, таившееся до поры до времени, с отъездом императора бурно вырвалось наружу, «Ехать, ехать, ехать!» — в один голос твердили все, не исключая и самой государыни. Но как ехать, когда колеса вязнут в раскисшей земле…
— Не попытать ли по целине? — озадачил всех Безбородко. — Она ровно гать выдержит экипажи.
Решено было испробовать. Ожившие травы переплелись корнями и держали. Движение было медленным — кони пробивали копытами девственную дернину, однако же тянули.
Солнце меж тем усердствовало. Оно выпаривало землю. Оно словно бы разделяло нетерпение измученных долгой ездою людей.
Наконец-то началась дорога к дому, к покою, к привычному быту. Сколько ж можно колесить!
Итак, зловещие предвестья омрачили дух защитников великого города. Меж них все больше и сильней воцарялось уныние.
И тогда все знатные люди Константинополя подступили к императору. Они в самых решительных выражениях потребовали от него, чтобы он покинул город и отправился к христианским государям за помощью. Лишь тогда, когда он предстанет пред ними своею особой, тогда у них откроются глаза на грозную опасность, которая нависла не только над Константинополем, над Византией, но и над всем христианским миром. Ибо ненасытные турки не удовольствуются одною только Византией. Их воинственные полчища начнут движение все дальше и дальше на запад.
Император пребывал в великом смятении. Потрясение его было столь велико, что он на мгновение лишился сознания. А когда наконец пришел в себя, то дух его воспарил.
— Нет, — промолвил он. — Нет и еще раз нет! Я не покину город. И если враг ворвется в него, от чего спаси Господь, то я умру вместе со всеми, защищая его.
Пали духом не только греки, но и турки. Шел к концу второй месяц осады, а город, взятый в кольцо, с его ничтожным гарнизоном продолжал мужественно сопротивляться. И все усилия огромной султанской армии и флота были пока тщетны: ни один турецкий солдат не проник за стены Константинополя.
Меж тем султану доносили, что венецианский флот уже готов к отплытию. И что авангард его уже укрылся в бухте острова Хиос, откуда он вот-вот направится к Золотому Рогу.
В турецкий лагерь прибыли послы правителя Венгерского королевства Яноша Хуньяди. Он был великий воитель, а потому султан имел основание его опасаться и заключил с ним договор о трехлетием перемирии. Так вот, послы объявили, что их повелитель расторг договор и отныне считает свои руки развязанными.
— Я предупреждал тебя, о великий падишах, — осмелился напомнить султану Мехмеду старый везир Халил. — Тебе не следовало начинать эту войну. Теперь ты видишь, что она неугодна Аллаху. Против нас может ополчиться весь мир неверных. И что тогда?
Султан молчал. Он вовсе не желал отступать: Константинополь должен принадлежать ему! Что бы ни произошло, он добьется своего!
Мехмед решил отправить в город нового парламентера с условиями сдачи. Его выбор пал на сына вассального князя Синопа, в прошлом грека-ренегата, по имени Измаил.
Этот Измаил хорошо говорил по-гречески, к тому же у него были друзья за стенами города. Он употребил все свое красноречие на то, чтобы убедить императора и горожан принять условия султана.
— Каковы же эти условия? — спросил император.
— Я не знаю, — чистосердечно отвечал Измаил. — Великий султан ждет знатного переговорщика для того, чтобы сообщить ему их. Но я знаю лишь одно: город должен добровольно пасть к ногам повелителя правоверных.
Император и его советники долго колебались. Они помнили, какова была участь греков-парламентеров: султан предавал их мучительной смерти. Но все-таки они отправили одного добровольца.
Вопреки ожиданиям, султан обошелся с ним довольно милостиво. На этот раз его условия были таковы: ежегодная дань в сто тысяч золотых византинов либо выход из города всех его жителей с их имуществом и отдача его туркам…
Глава двадцатая
Видение Полтавы