А странностей было немало. Прежде всего, к концу первого месяца версия дяди Олега о происхождении списка рассыпалась в прах: Василиса услышала, как Машу Новикову поздравляют с победой в канадской телевикторине, увидела, как еще одна девочка гордо демонстрирует диплом конкурса чтецов в Германии, как Игорь Кузнецов из десятого класса рассказывает увлеченным слушателям о математической олимпиаде в Голландии. Список был самым настоящим и никакой дополнительной скрытой информации в себе не содержал. Это действительно был список талантливых учеников этой школы – не более и не менее того. То, что иностранные детки оказались школьниками российской глубинки удивления уже не вызывало: телепорты, сапоги-скороходы, рассеивания в воздухе, магические фокусы всё объясняли. А потому Василиса возвращалась к исходному вопросу: имел ли этот список отношение к смерти отца? Ей страстно хотелось ответить самой себе гневным «Нет!», но холодная логика не желала отступать без боя, беспрерывно прокручивая одни и те же предположения и добавляя всё новые к ним. Могли ли отца убрать, как слишком много понявшего «чужака»? А смысл, если он никак не мог доказать свои слова – ни записями разговоров, ни фотографиями, ни видеосъемками? Его бы просто приняли за сумасшедшего, как некогда Алексея Семеновича. Василису-то никто пока в деревне убить не пробует, а уж в том, что для «почти всемогущего» директора волшебной школы не сложно прихлопнуть ее, как муху, – сомнений нет. Да он просто позволил бы ей сгинуть в том позабытом болоте! Допустим, что отец не был «чужаком», – какой резон убивать своего? Мог ли он раздобыть убедительные доказательства существования сверхъестественных существ? Отец перед смертью занимался секретными военными разработками – эти приборы сумели запечатлеть на суперсовременный носитель информации полет Змея Горыныча? Новейшие технологии позволили записать призраков? Тогда и искали бы записи, а не список! Забрали бы весь «магический компромат», частично стерли бы отцу память, как Василисе, и дело с концом. Нет, чего-то она не знает.
Кроме того, Василиса все чаще становилась свидетелем пугающих разговоров, которым не могла найти подходящее мирное объяснение.
Как-то раз чудн
– Вы уверены, что эти решения существуют? – усомнилась Василиса, вертя листок.
– Существуют или нет – не суть важно, главное – как это в принципе можно решать, – ответил физик, поправляя очки.
Первым порывом Василисы было – сказать твердое нет, как уже отвечала ранее на такие просьбы физика, но, присмотревшись к виду уравнения, к имеющейся в нем симметричности, она сходу отнекиваться не стала. Просидев в своем кабинете над листком Алексея Семеновича до самого вечера и наметив пути возможных решений, Василиса подхватила свои записи и решила проконсультироваться с Елисеем Назаровичем.
Дверь в кабинет директора была чуть приоткрыта и в коридоре был слышен разговор:
– Я имею право самостоятельно решать, как мне жить и где мне жить! – на повышенных тонах говорил всегда тихий и робкий Лесьяр Михайлович.
– Ваше решение глупо. Неужели прошлый раз ничему вас не научил? – холодно спрашивал директор.
– Именно, что научил! Именно!!! Я не повторю прошлых ошибок и буду делать то, что велит мне мой долг!
Елисей Назарович помолчал, а потом произнес таким тоном, что у Василисы прошел мороз по коже:
– В таком случае не обессудьте – я тоже поступлю так, как велит мне
Василиса попятилась, прижимая к груди стопку своих листков. Никогда до сего момента она не слышала, чтобы директор говорил так – жестко, бескомпромиссно, ледяным ультимативным тоном. Тоном человека, способного буквально на любые, самые крайние меры! Неужели когда-то и ее отцу говорили нечто подобное?!
В тот день Василиса впервые не обратилась к своему наставнику за математическим советом, а спустя несколько суток, проходя под окном учительской, услышала тихий разговор:
– Прежние учительницы, присланные районо, ничего не видели, – говорила Дарья Моревна.
– А эта видит! И слышит! Вот чую, что все-все она замечает, но почему-то молчит. Спросишь – все верно отвечает, как простому человеку и положено, но я-то вижу: лжет она! – возражала Яга Лешевна.
– Подтверждаю, – голос Ворона Владовича, – видит эта Василиса куда больше, чем говорит. Странно, что вопросов не задает, и еще страннее – не боится. Ведет себя насторожено, но панического инстинктивного страха в ней не чувствуется.
– Потому, что не замечает она ничего!
– А почему по именам нас верно называет?!
– Услышала, как другие зовут.