Читаем Сибирская Вандея полностью

– С пароходом-то мы – куда хошь!..

– Это ты, ваше благородие, господин есаул, зарапортовался… Городские правильно велят: получай денежки, кушай и – не рыпайся в пекло наперед батьки…

Выждав немного, Галаган продолжал:

– Глас народа – глас божий, поймите, есаул. А касательно вредного корнета Лукомского… Что ж, господа, надо есаулу помочь. Ладно, вольем в отряд нашу боевую летучку на недельку.

Но Васька Жданов, пошептавшись с Селяниным, поднял руку.

– Чего вам, господин Рагозин, городских отрывать от дел? Ваше благородие, распорядись в своем отряде послать сюда, ну, скажем, получать винтовки, этого самого Лукомского. Пусть с подводой поедет и лучше с повозочным – подберите и в повозочные какого вредного заводилу, а мы тут… сами управимся с имя.

Старец Базыльников прогнусавил:

– Святое писание рече: «Совращающий стадо с пути истинного, яко пастырь неправедный мечом наставится». И верно – посылай, ваше благородие, энтого кавалера сюда в избушку, только допрежь извести о времени с верным человеком, – Базыльников взглянул на Жданова. – А ты не перепутай, мотри!..

Жданов и Селянин засмеялись.

Дверь распахнулась, и в жарко натопленную комнату вошел Губин в огромной черной дохе-подборке.

– Здорово, мужики! Извините, припозднился я… Ось в пролетке сломалась, покамест за санками Ромку своего посылал, и время ушло. Жрать охота смертная… Селянин, прими доху-то. А вы чего ждете? Айда к столу, навалимся, закусим, как положено, чтобы хозяйка не журилась!.. Наливай, хозяюшка, всем по единой. Да чего ты – рюмками? Станем мы, потомственные русские мужики, о рюмки мараться? Стаканы давай, красавица, стаканы! А мне – особо: ковшик. Люблю из ковша пить, как наши прадеды пивали…

Михаил Дементьевич был в отличном настроении: балагурил, шутил, смеялся, осушил полный ковш браги, крякнул и, наконец, изволил заметить скромно стоявшего у печки Галагана.

– А-а-а! Так это господин представитель и есть?… Давай знакомиться, есерия… Да не чванься, считай за честь с гильдейским купцом за одним столом сидеть!.. Вы, патлатые, спокон веков у мужика в кучерах состоите, а мните, что сами на мужике наездники, – шалишь!.. Ну-ну, не обижайся на старика, давай еще беленькой опрокинем по стакашку, за упокой души временного вашего есеровского правительства… Да будет и Керенскому, и Зензинову сибирскому пухом землица, а нам…

– На земле мир, и в человецех – благоволение, – пропел Базыльников.

Но Губин прикрикнул:

– Тебя не спрашивают, ты не сплясывай, архиерейский певчий!.. Да проходи к столу, господин… как звать, величать-то? Ин ладно: Рогожин, так Рогожин… Приехал, видишь, что Губина нет, – сей же час приказал бы вести себя в Колыван. Не след перед стариком-то нос задирать да шапериться. Сказано до нас еще: губа толще – брюхо тоньше. Присаживайся, а мне подвинь вон того осетра заливного – ох и вкусна штука-то!.. Прежние годы я на Тюменскую ярмарку ездил, там налегал на это чюдо-юдо. В Тюмени, в «Европе», буфетчик был – Ахметкой звали, татарва, свиное ухо, а дело знал: и в рассуждении холодной закуски, и касательно женского пола – потрафит самому привередливому купцу… Да ты ешь, ешь сам!..

Галаган уже слышал о губинском купеческом хамстве. Вот и довелось сидеть рядом. Уж верно: хам так хам!.. И все же Губин чем-то нравился Александру Степановичу: экая самобытная махина, русская глыба!.. Александр Степанович чокнулся с Губиным и стал ужинать…

Губин пил нежинскую рябиновую стаканами и не пьянел. Вдруг взор купца упал на Самсонова.

– И ты здесь, Аника-воин?! Выходит, уважил нас, мужиков, не погнушался, приехал? Ну, спасибо тебе! Подходи, лапы пожмем, не стесняйся. Желательно мне с тобой покумиться…

Но Самсонов побледнел и крикнул:

– Ступай проспись сперва!..

– А ты… ваше благородие, случаем, с глузду не съехал?… Ладно, я тебе прощаю, как сегодня я добрый, я всем прощаю… Подходи, говорю – почеломкаемся…

Самсонов крикнул совсем бешено:

– Вот я тебя нагайкой поцелую, хамина!.. Ты кому это говоришь, пьяная харя! Ты с офицером конвоя его величества разговариваешь! – Тут Самсонов гаркнул: – А ну, смирр-на!.. Встать, пес! Руки по швам!

Губин прикинулся смертельно перепуганным.

– Ай-ай, до чего страшно!.. Того гляди, родимчик забьет Мишку Губина. – И вдруг, налившись кровью, тоже заорал: – Ты сам стань смирно, руки по швам! Стань во фрунт перед гильдейским купцом, а не хошь – катись к едреной матери! Нечего благородному проедаться тут в мужицкой компании… Афонька!.. Проводи его благородие до подводы, да по шеям не надо – так уедет.

Самсонов оделся, вышел, хлопнув дверью. Галаган заметил:

– Зря вы с ним так, Михаил Дементьич… Нужный человек.

Губин будто впервые увидел Галагана – до того изумился.

– А, и ты все еще здесь?! Чего ж тебе надобно, милый человек? Послушал людей, сам погуторил, выпил, закусил… Пора и честь знать.

Галаган настолько был поражен, что едва нашел в себе силы справиться с возмущением.

– Вы не настолько пьяны, Губин, чтобы не ответить на один вопрос: деньги получили?

Перейти на страницу:

Все книги серии Сибириада

Дикие пчелы
Дикие пчелы

Иван Ульянович Басаргин (1930–1976), замечательный сибирский самобытный писатель, несмотря на недолгую жизнь, успел оставить заметный след в отечественной литературе.Уже его первое крупное произведение – роман «Дикие пчелы» – стало событием в советской литературной среде. Прежде всего потому, что автор обратился не к идеологемам социалистической действительности, а к подлинной истории освоения и заселения Сибирского края первопроходцами. Главными героями романа стали потомки старообрядцев, ушедших в дебри Сихотэ-Алиня в поисках спокойной и счастливой жизни. И когда к ним пришла новая, советская власть со своими жесткими идейными установками, люди воспротивились этому и встали на защиту своей малой родины. Именно из-за правдивого рассказа о трагедии подавления в конце 1930-х годов старообрядческого мятежа роман «Дикие пчелы» так и не был издан при жизни писателя, и увидел свет лишь в 1989 году.

Иван Ульянович Басаргин

Проза / Историческая проза
Корона скифа
Корона скифа

Середина XIX века. Молодой князь Улаф Страленберг, потомок знатного шведского рода, получает от своей тетушки фамильную реликвию — бронзовую пластину с изображением оленя, якобы привезенную прадедом Улафа из сибирской ссылки. Одновременно тетушка отдает племяннику и записки славного предка, из которых Страленберг узнает о ценном кладе — короне скифа, схороненной прадедом в подземельях далекого сибирского города Томска. Улаф решает исполнить волю покойного — найти клад через сто тридцать лет после захоронения. Однако вскоре становится ясно, что не один князь знает о сокровище и добраться до Сибири будет нелегко… Второй роман в книге известного сибирского писателя Бориса Климычева "Прощаль" посвящен Гражданской войне в Сибири. Через ее кровавое горнило проходят судьбы главных героев — сына знаменитого сибирского купца Смирнова и его друга юности, сироты, воспитанного в приюте.

Борис Николаевич Климычев , Климычев Борис

Детективы / Проза / Историческая проза / Боевики

Похожие книги

Раковый корпус
Раковый корпус

В третьем томе 30-томного Собрания сочинений печатается повесть «Раковый корпус». Сосланный «навечно» в казахский аул после отбытия 8-летнего заключения, больной раком Солженицын получает разрешение пройти курс лечения в онкологическом диспансере Ташкента. Там, летом 1954 года, и задумана повесть. Замысел лежал без движения почти 10 лет. Начав писать в 1963 году, автор вплотную работал над повестью с осени 1965 до осени 1967 года. Попытки «Нового мира» Твардовского напечатать «Раковый корпус» были твердо пресечены властями, но текст распространился в Самиздате и в 1968 году был опубликован по-русски за границей. Переведен практически на все европейские языки и на ряд азиатских. На родине впервые напечатан в 1990.В основе повести – личный опыт и наблюдения автора. Больные «ракового корпуса» – люди со всех концов огромной страны, изо всех социальных слоев. Читатель становится свидетелем борения с болезнью, попыток осмысления жизни и смерти; с волнением следит за робкой сменой общественной обстановки после смерти Сталина, когда страна будто начала обретать сознание после страшной болезни. В героях повести, населяющих одну больничную палату, воплощены боль и надежды России.

Александр Исаевич Солженицын

Проза / Классическая проза / Классическая проза ХX века