— Нет, какое там!.. — смеется он. — Это я так пытался завязать знакомство. Хотелось сделать что-то забавное, но не вышло…
Он говорит с легким тосканским акцентом — Ливорно или Пиза.
— Вы вооружены?
— Кстати, это еще одно, о чем мне хотелось потолковать с тобой. Уверяю тебя, что в тот вечер я…
— А сейчас? — перебиваю я.
— Да, вооружен.
— Пистолет?
— Да.
— Собираетесь пустить его в ход? Вступить со мной в перестрелку?
— Нет, конечно.
— Тогда зачем вы его носите с собой?
— Послушай, я готов объяснить тебе все, что пожелаешь, но, может, нам лучше войти в дом?
Голос по-прежнему не вяжется с его внешностью, голос красив, элегантен. Я спрашиваю у него, почти миролюбиво:
— Откуда вам известно, что мой сын научился ездить на двухколесном велосипеде?
— Мне сказал твой отец.
— Как это? — возмущаюсь я. — Да он на ладан дышал, когда я ему сообщил эту новость!
Но это его не смущает.
— Верно, он сообщил мне об этом в больнице, в последний раз, когда я его видел. — В его голосе появляется торжественность. — За два дня до кончины. — Торжественность снова исчезает. — Послушай, мы так и будем стоять на пороге?
— Я собирался выходить.
— Вот как? И куда?
— Что значит, куда?
— Часом не к матери?
— Нет.
— Ладно, когда увидишься с матерью, спроси у нее, были ли мы с твоим отцом друзьями или нет. Ведь ты увидишься с нею рано или поздно?
— Я у нее спрошу.
— Скажи, что ты встретился со мной случайно.
— Хорошо.
— Имя мое запомнил?
— Джанни Больяско.
— Отлично.
Он трет нос и с силой втягивает в себя воздух.
— Естественно, — продолжает он, — она будет утверждать, что меня не знает.
— То есть?
— Я говорю, твоя мать будет утверждать, что меня не знает. Уверен на сто процентов. Но ты смотри ей в глаза, сын всегда распознает неправду.
Улыбается. Чем круче забирает, тем шире улыбается.
— Понятно, — говорю я. — Можно мне теперь идти?
— Сумка.
Ах, да. Он подает мне сумку, и я ставлю ее на пол в прихожей. Даже не вынимаю из нее компьютер, хватаю с полки ключи и выхожу. Не имею ни малейшего представления, куда направиться, лучше всего было бы к маме, но она сейчас у моей сестры в Сабаудии;[19]
у сестры трое детей, очень богатый муж, вилла на море, слуги-филиппинцы, гувернантка-француженка и прочая роскошь — мать, овдовевшая в семьдесят лет, немедленно, как только ее дом опустел, туда переехала. Захлопываю дверь и начинаю спускаться по лестнице, не обращая внимания на моего незваного гостя.— Ты не запираешь?
— Что?
— Дверь на ключ, не запираешь?
— Нет.
— Это плохо.
Он догоняет меня на следующей площадке, и оттуда мы спускаемся рядом, молча, до выхода во двор. Отмечаю, что дышит он с хрипом: должно быть, эмфизема, хрип слышится при каждом выдохе.
— Что ж, будь здоров, — говорит он, когда мы подходим к воротам, — и еще раз извини за тот вечер. Выход на сцену не удался.
Он протягивает мне руку, я пожимаю, не глядя на него, отводя взгляд на невысокую стенку против моего дома, где испокон веку красуется надпись: БАЛЬОНИ — ПИДОР.[20]
Кто знает, сколько сейчас лет тому, кто ее намалевал.— До свидания, — говорю.
У него крепкая, мозолистая рука, точно лапа у шимпанзе.
— Что это за тип тут давеча разорялся, — вдруг спрашивает он, оживившись. Сейчас он мог бы показаться одних лет с моим отцом, если бы не выражение лица — какое-то детское.
— Понятия не имею.
— Ты ведь мне не доверяешь, правда? — говорит он. (Кстати говоря, еще одна загадка — как связан мой ответ с его вопросом?.
— Слепо не доверяю.
Вид его становится задумчивым. Можно подумать, ему неизвестно, что на свете существует такая штука, как сарказм.
— Что ж, ты не так уж неправ, — говорит он, — но я расположен к тебе всей душой и попробую это доказать, — и, поди ж ты, кладет мне на плечо руку. — Но сперва нам нужно хорошенько обо всем поговорить.
— Я не испытываю подобной потребности.
Он опять воспринимает мои слова буквально, на полном серьезе, и с задумчивым видом кивает головой.
— А вот я — да. Есть вещи, которые я обязан тебе рассказать.
Он сжимает мое плечо цепкой хваткой, не до боли, конечно, но достаточно сильно, чтобы я посмотрел на него; естественно, он улыбается. У мальчишек есть такая игра: смотреть друг другу в глаза, пока кто-то не отведет взгляд; некоторые и повзрослев продолжают, не понятно зачем, такие состязания с первыми встречными, в поездах, на светофоре, где-нибудь в лифте — он явно из таких.