Гунъи Сяо издал невесёлый смешок.
– Это ещё мягко сказано. Воистину, духовные силы шисюна Ло непревзойдённы, он смел и решителен, разит словно гром и проносится подобно ветру, оставляя прочих глотать пыль, – ничего удивительного, что учитель ценит его столь высоко. Если бы шисюн Ло так не противился тому, чтобы официально стать его учеником, боюсь, не быть бы мне сейчас старшим учеником школы.
Шэнь Цинцю бросил на него сочувственный взгляд.
– Однако этот юнец явился к старейшине с важным поручением, – приняв серьёзный вид, поведал Гунъи Сяо. – Этим утром глава пика Шан обратился к моему наставнику за пропуском. Поскольку дело затянулось, он не знал, когда сможет навестить старейшину Шэня, и, имея к нему безотлагательное дело, попросил этого юнца передать послание. – Он запустил руку за пазуху и извлёк письмо.
Фигасе, и правда обычное письмо!
Впопыхах сложенный листок не был запечатан ни заклятием, ни хотя бы сургучной печатью.
Браво, Шан Цинхуа, ничего не скажешь!
– Прошу, не волнуйтесь, старейшина, я уже просмотрел это письмо…
«И как мне после этого не волноваться?!» – возопил про себя Шэнь Цинцю.
– …но ничего в нём не понял, – закончил Гунъи Сяо.
Шэнь Цинцю про себя выдохнул с облегчением: «Вот и славно». Он и впрямь недооценил Шан Цинхуа – тот всё же не дошёл до подобного уровня пофигизма. Видимо, он использовал какой-то тайный код, предвидя, что послание может попасть не в те руки.
Двумя пальцами встряхнув листок, Шэнь Цинцю развернул его. Едва взглянув на содержимое, он позеленел, а прочтя первые же строчки, побелел. По мере чтения, должно быть, его лицо являло собой занимательное цветовое шоу.
Письмо было на английском.
Вернее, на жутчайшем варианте чинглиша[25]
, состоящем из сплошных ошибок.Английской грамматикой Шан Цинхуа не заморачивался, ограничившись китайской, а слова, которые он не знал, он просто написал на пиньине[26]
.О, великий Самолёт, Стреляющий В Небеса, тебе не приходило в твою писательскую голову, что я тоже ни бельмеса не пойму в твоём мусорном английском?
Однако, немного пораскинув мозгами, Шэнь Цинцю смог продраться через эти дебри, уловив общий смысл написанного. Он сконцентрировал в ладони всю имеющуюся внутреннюю силу, и бумага распалась на клочки, которые опали на платформу, подобно снегу в шестом лунном месяце[27]
– или его собственному душевному равновесию после бурных событий последних дней.По всему выходило, он таки недооценил творческий подход эксперта Сян Тянь Да Фэйцзи.
«В жизни этого человека существует такое понятие, как “ответственность”? – возмутился про себя Шэнь Цинцю. – Как ты вообще додумался использовать минеральные удобрения на флоре, которой сроду не касалось ничто ненатуральное? Минеральное удобрение, вы подумайте! “На свойствах гриба это не отразилось” – да твоим утверждениям веры не больше, чем крупным производителям сухого молока, от которого у детей головы раздувает![28]
»Оглянувшись, Гунъи Сяо поторопил его:
– Старейшина, вы дочитали? Если да, то прошу, бросьте остатки письма в озеро, чтобы они растворились окончательно. Дело в том, что вчера шисюн Ло настрого запретил всем, кроме него самого, заходить в вашу камеру. Во избежание неприятностей этому юнцу лучше удалиться, пока никто не застал его здесь.
Схватив Гунъи Сяо за плечи, Шэнь Цинцю выдохнул:
– Окажи мне услугу.
– Прошу, говорите, старейшина, если это… – начал было Гунъи Сяо, но Шэнь Цинцю не дал ему закончить «…в моих силах», взмолившись:
– Выпусти меня.
Казалось, молодой человек утратил дар речи. Наконец он с трудом произнёс:
– Старейшина… это и вправду невозможно.
– У меня есть основания для подобной просьбы, – со всей серьёзностью заверил его Шэнь Цинцю. – У этого Шэня и в мыслях нет уклоняться от суда четырёх школ. Как только я покончу с одним важным делом, я по доброй воле вернусь в Водную тюрьму, чтобы ожидать решения суда. Если не веришь мне, я могу поклясться на крови.