Я говорю (я молчу, но так громко, что тот, кого здесь и сейчас с нами нет, меня уже почти слышит, и это лучше, чем ничего): ты – гений и бесконечность, ты можешь придумать, как это устроить. Да хотя бы просто вернись. Войди уже в эту, блин, филармонию, где нами, живыми, орут, как кровавыми нотами, выжимая из нас всю, на сколько способны, боль. Дай нам сил – не терпеть, чтобы выйти на бис столько раз, сколько надо, а разнообразия ради, на цыганочку с выходом. И ещё немного, чтобы потом за кулисами обняться, поплакать, выпить и закусить.
Я говорю (я молчу, но так громко, что даже жалко, что прямо сейчас не умру, потому что это было моё лучшее выступление, звёздный час, соло на саксофоне, триумф и апофеоз): вот, понимаешь, господи. Была у меня такая художественная идея, тебе точно понравится, потому что в духе текущей гениальной симфонии, чтоб её: закончить наш разговор словами: «А если ты не вернёшься к нам, живым, твоим лучшим нотам, если не войдешь через нас, как через распахнутые ворота в этот страшный, восхитительный мир, если не возьмёшь нас в руки, чтобы вынести с этого поля боя, тогда я отверну от тебя свой сияющий лик». Эффектное вышло бы окончание, но не получится, это будет враньё. Куда я от тебя, нахер, денусь, господи. Я – твой свет.