В бункере главарей дощатые нары были расположены вдоль стен в два яруса. На земляном полу стояла самодельная чугунная «буржуйка». В потолке прорублено отверстие для печной трубы и крохотное оконце, едва пропускающее дневной свет. В боковой амбразуре установлен ручной пулемет. В правом углу бункера лежала груда ручных гранат немецкого производства. Тут же находился люк, ведущий в подземелье. Из-под нар выглядывали ящики с патронами. Автомат, как и винтовку, каждый обитатель цитадели держал при себе либо на своем лежбище — на нарах. На опорном бревне, стоявшем в центре, держалась бревенчатая насыпная крыша землянки и красовался портрет Адольфа Гитлера, а над ним свисала керосиновая лампа-семилинейка.
Адъютант атамана — угрюмый и малоразговорчивый Федор Рябинин по кличке Профессор — топил «буржуйку». Напротив него, на нижних нарах, свесив ноги, сидела бледнолицая шатенка Баронесса, сушившая свои портянки у печки. На чурбаках понуро сидели ближайшие сподвижники Краковского. На одном из таких чурбачков восседал Сердцеед. Прозвища эти, как и другие, не случайны: носители их боялись быть разоблаченными.
В бункере было не только жарко натоплено, но и душно от скопления людей, от пропитавшейся влагой одежды. Люди, казалось, ушли в себя. Перед каждым всплывало пережитое, кто-то переоценивал его и искал выход, а кто-то пугался либо думал о мщении.
— Глянь в амбразуру, не возвратились ли наши с добычей, — приказал Философ. — Давно кабанятинки не пробовал.
— Не видать что-то, — ответил Адвокат.
— Кабанятинки не мешало бы, — прозвучал голос Скептика. — Да и стерлядку неплохо было бы откушать. Бывало в эту пору сидишь над лункой на озере… На одной удочке мормышка подвешена. На другой — мотыль трепыхается. Тюк-тюк, карасик. Тюк-тюк, плотвичка. Тюк-тюк, окунек. Принесешь домой целый садок живности. Уху жена такую наварит, пальчики оближешь! Да еще чекушку мы с ней раздавим.
— А свобода у тебя была? — спросил Кривоносый.
— Я и был на свободе, не по тюрьмам скитался, как некоторые, — ответил Скептик с намеком.
— Да что с тобой говорить, — плюнул Кривоносый, отсидевший срок за растление малолетних.
— Однажды вырубил я во льду лунку пешней, — продолжал Скептик. — Просторную лунку такую. Капюшон на голову натянул от ветра. Тюк-тюк, карасик. Тюк-тюк, плотвичка. Я — дерг! А щука ее — хвать! И потащила мою удочку за собой. Да!
Все дружно загоготали. Кто-то из бандитов спросил:
— Как же ты щуку подо льдом мог разглядеть? Может, то был судак или налим?
— А я и не разглядывал. Настоящий рыбак чувствует, какая рыбина насадку заглотнула! А иначе…
— Брось тоску наводить, старик! — в сердцах одернул его Прокурор. — У тебя одни воспоминания о доме. У других — другие, потому как все мы тут разные. Вот и будем наши души друг другу выворачивать наизнанку.
— Довоевались… — снова прозвучал голос с верхних нар. — Россию задумали поставить на колени перед германцем, а она твердым орешком оказалась. Какой же я дурак, что верил всему и пошел за ними!
— Не распускай нюни, Скептик. Мы все здесь на перепутье и все еще на что-то надеемся, — одернул его смуглый, с продолговатым лицом Сердцеед, единственный, кто не имел бороды, но носил усики под Гитлера.
Сов. секретно
Скептик — Лапонов Евлампий Онуфриевич, 1917 года рождения. Русский. Из семьи кулака. Беспартийный. По профессии — печник, трубочист. Оставшись на территории, временно оккупированной фашистскими войсками, добровольно пошел к ним в услужение. Являлся начальником сельского полицейского участка. Служил в дивизии СС, дослужился до звания штурмман. Участвовал в карательных операциях против советских патриотов.
— Какой я тебе хам? Себя человеком голубой крови и белой кости считаешь? Все остальные для тебя — хамы, быдло?