Я хотел ответить Калебу, мол, конечно, я не верю в конец света, это все какой-то бред… Но неожиданно почувствовал, что вся эта история про календарь майя и парад планет кажется мне правдой. Зато Америка кажется неправдой. Как еще мне объяснить все эти странные переживания, кроме как предчувствием конца света?
Мы покинули «Макдоналдс» следом за спортсменами и чирлидершами, которые их сопровождали. На улице они остановились покурить, и белобрысая девчонка, на которую так таращился Калеб, встала спиной к забору, облокотившись на него и поджав ногу. Каблук ее туфли застрял в сетке забора.
Калеб поднял с земли камень и кинул в их сторону. Тот ударился о сетку, создав неприятный громыхающий звук.
– Whore! – громко крикнул он и тут же пустился наутек.
Странно, есть слова, значения которых ты не знаешь, но по одной только интонации можешь понять, что они означают. Шлюха. Я был уверен, что он сказал именно это.
Мне пришлось побежать за ним, потому что старшеклассники могли подумать, что камень кинул я. В ушах у меня стояли топот собственных ног и какие-то ругательства на английском языке, которыми сыпали нам вслед парни-спортсмены. И вот тогда, молясь на ходу, чтобы никто не вздумал за нами бежать, я понял, почему Калеб – сложный человек.
Я плакал, когда собирал вещи. Анну это веселило. Или умиляло, не знаю. Она по-доброму смеялась и ласково приговаривала, что я скоро вернусь, что возвращение в батор – всего лишь временная необходимость.
Рано утром, в последний раз обойдя весь дом, я мысленно попрощался со всеми вещами, с городом и со страной.
«Прощай, зеркало», – думал я в ванной, пока чистил зубы. В баторском туалете для мальчиков не будет зеркала.
«Прощайте, хлопья», – думал я, шумно насыпая их в глубокую миску – почти до краев. Больше никаких хлопьев на завтрак.
«Прощайте, утренние новости на английском языке». – Я услышал, как Бруно включил телевизор в гостиной.
Прозвучало слово «Раша», и я крикнул из столовой:
– Сделай погромче!
Ровный голос ведущего сообщал абсолютно непонятную информацию:
– US lawmakers on Friday overwhelmingly passed the «Magnitsky Act» to punish Russians deemed to have violated human rights[1]
.– О чем речь? – спросил я.
– Какой-то политический ерунда.
– Ничего серьезного?
– No, – уверенно ответил Бруно.
Отлично. Мне не хотелось, чтобы в России случилось что-то плохое к моему возвращению.
Я доел хлопья и пошел наверх, продолжать прощание с предметами.
«Прощай, комната», – думал я, последний раз оглядывая свое временное жилище. Больше никакого личного пространства, задвижек на дверях, стука, прежде чем войти. Никакой свободы.
И конечно, я прошелся по району, в котором жил.
Прощайте, одинаковые дома.
Прощайте, подстриженные газоны.
Прощай, Калеб из соседнего дома.
Прощайте, негры.
Прощай, бейсбол.
Прощай, человек, который чуть не пристрелил меня на Хэллоуин.
Прощай, «Макдоналдс».
Прощайте, мормоны.
Прощайте, Алекс и Райан, которым запретили со мной играть.
Прощай, Оливер, надеюсь, я не заразил тебя ВИЧем.
Прощайте, чирлидерши.
Прощай, Барак Обама.
Прощайте все. Скоро конец света, мы больше не увидимся. Прощай, Солт-Лейк-Сити. Прощай, Америка.
Прощайте, прощайте, прощайте!
– Оливер, у нас самолет! – Это Анна вышла на крыльцо.
– Иду!
Успев дойти только до ближайшего поворота, я развернулся и побежал обратно. Утренний воздух пах дождем, яблоками и почему-то корицей – наверное, кто-то из соседей что-то выпекал. Запах Америки! Я сделал глубокий вдох, уверенный, что ощущаю это в последний раз.
Глава 3
Конец света
– Эй! – кто-то горячо дыхнул мне в ухо. – Эй, есть еще печенье?
Я открыл глаза. Надо мной нависала лохматая голова Валенка. В темноте ничего не видно, кроме очертаний и пары блестящих глаз.
Я отпихнул его и полез под кровать – там, в пакете, я держал запас сладостей, которые привез из Америки. С соседями по комнате приходилось делиться, чтобы они не сдали старшакам, что я втихую поедаю конфеты и печенье.
Валенок больше всего любил «Орео» – печенья с кремовой прослойкой, такие у нас нигде не продавались, даже в самом большом супермаркете торгового центра «Европа». Кабан говорил, что видел такие в Москве, но в Стеклозаводске ничего подобного не было.
От шуршания упаковок Кабан и Печень тоже проснулись, начали просить «Сникерсы», карамельный попкорн и леденцы на палочке. Пришлось раздавать. Я смотрел на непроглядную темень за окном и думал: который час? Воспиталки убьют, если поймают со сладостями посреди ночи.
Мы расселись по своим кроватям и начали хрустеть кто чем, роняя крошки прямо на простыни и подушки. Когда за дверью послышались чьи-то шаги, мы почти одновременно сунули сладости под подушку и прижались к постелям. Но шаги прошаркали мимо.
Да, шаркала определенно воспиталка – у нее одна нога короче другой, и иначе ходить она просто не могла. Но был с ней кто-то еще, кто-то быстрый и легкий. В баторе никто так не ходит, даже другие дети. Здесь у всех тяжелые шаги.