Уж не знаю, связано ли это с моим парфюмом или какими-то особенностями моего поведения, но недавно, когда я приехал навестить родственников в Ирландию, что-то побудило моего юного племянника Дилана поинтересовался характером моих человеческих межличностных отношений. Вся семья сидела за ужином, когда маленький Дилан пропищал с сильным ирландским акцентом:
– Дядя Ноэль, – спросил он, – а ты гомосексуалист?
Это был довольно откровенный вопрос! Я редко бываю дома, а дети растут быстро, и знают они гораздо больше, чем мы думаем. Но, что бы он обо мне ни думал, я гетеросексуален. И я поинтересовался у Дилана, почему он спрашивает меня об этом, а он ответил, что никогда не видел меня с женщиной. Понятно, что такой разговор не очень понравился его матери, моей сестре Жозефине, и она велела сыну замолчать. Но я остановил ее и сказал, что когда-нибудь Дилан обязательно увидит меня с женщиной.
В юности я не знал, как вести себя с женщинами, и до двадцати одного года был девственником. Тому было много причин, но главной, помимо сурового ирландского католического воспитания, полного сексуальных комплексов и самоотречения, было мое добровольное отшельничество и стремление посвятить всего себя учебе. Помню, как в детстве я отчаянно хотел вести себя правильно в глазах церкви и моей матери. В Баллифине во времена моей юности все, что было связано с сексом и даже просто с мыслями о девочках, было под строжайшим запретом и вызывало чувство стыда. Церковь этого не одобряла, считая греховным. Никогда не забуду, какую трепку задала мне мама, когда застала меня на лестнице за рассматриванием фотографий девушек в газете Sunday World.
Отлично помню свой ужас, когда в двенадцать лет на уроке биологии у мистера Мюррея в колледже Баллифина я увидел строение матки. В еще больший ужас я пришел, узнав, что видели и делали городские мальчишки из Лимерика, Корка, Дублина и Голуэйя. Я не видел и не делал ничего из того, чем они похвалялись. Ну а в начальной школе о сексе или о чем-то связанном с сексом даже не шептались, и я вообще ничего об этом не знал. В первую пятницу каждого месяца я преклонял колени в церкви и исповедовался. Чтобы получить отпущение грехов, нужно было вспомнить хотя бы три греха. И каждый месяц я исправно произносил: «Благословите меня, отче, ибо я согрешил: у меня были нечистые мысли».
Первой невоображаемой женщиной, которая вызвала у меня «нечистые мысли», была красотка из углового магазина рядом с церковью в Маунтмеллике. Ее имени я не знаю, как не знаю, была ли она действительно так красива, но в моем представлении она была настоящей египетской принцессой. Мне было четырнадцать. Я никогда не осмеливался на что-то большее, кроме как поджидать момента после мессы, когда очередь в магазине становилась самой длинной. Тогда я пристраивался в конце и стоял, любуясь своей красавицей и улыбаясь ей. Единственным, что я осмеливался ей сказать, были тривиальные слова: «Будьте добры, шоколадное мороженое, пожалуйста». Или что-то в этом духе. Девушка улыбалась мне так радостно, что от этой улыбки могло бы растаять любое мороженое – и я тоже. И так повторялось каждое воскресенье в течение почти двух лет.
В школьном возрасте я совершенно не умел общаться с девушками, да мне и не приходилось, потому что я вечно учился или работал на ферме, а там девушек не было. Помочь мне решила моя сестра Грейс. Она познакомила меня с очаровательной девушкой, и я пригласил ее на выпускной бал, когда мне было семнадцать. Все принарядились, я надел свой парадный костюм, и на автобусе мы покатили в Дублин, в ночной клуб. Я никогда прежде не бывал в таких местах, и это сразу стало ясно. Толку от меня не было никакого. Я не умел вести романтические разговоры и ухаживать, так что в конце концов – и я не виню бедную девушку – моя визави от меня сбежала и закрутила роман с самым симпатичным парнем на вечеринке. А я остался подпирать стену, наблюдая, как они сливаются в объятии под сладкую мелодию медленного танца. Мне казалось, эта песня никогда не кончится – это был целый 12-дюймовый ремикс на все семь минут и двадцать девять секунд!
В первый год учебы в ветеринарной школе, когда я проезжал на велосипеде 33 мили в день и занимался карате, мне удалось окрепнуть физически, но в романтическом отношении я не продвинулся ни на шаг. В этом плане я оставался вне игры, да и в любом случае, даже если бы такая возможность и подвернулась, из-за ежедневных поездкок в колледж и обратно на велосипеде и бесконечного изучения ветеринарной анатомии времени на изучение анатомии женской или романтические игры у меня не было. Я боялся завалить экзамены и большую часть времени проводил над книгами.