Мать Антонина Семеновна понимала, чем может кончиться такое разгулье-раздолье, и вопрос о женитьбе поставила ребром. Кандидатуру в невесты выбрала сама.
В соседней деревне, километрах в восьми от их села, в добротном большом доме жил Петр Зеньков, крепкий хозяин, напористый волевой мужик. Дочку Маню держал в строгости, и та тоже была крепкая, работящая деваха, характером в отца.
– Она нашего весельчака быстро приструнит, – решили старые Куприевичи и, недолго думая, сговорились с Петром Зеньковым в ближайшее воскресенье заслать к ним сватов.
Роман попытался сопротивляться, а потом подумал, отшутился пословицей «Много выбирать – женатым не бывать!» и смирился.
В назначенный день крестный батька Романа, добродушный балагур и выпивоха Кондрат, в сопровождении двух дружков жениха был готов к выполнению почетной миссии. Перед выходом хорошо приложились к бутыли, похрустели огурцом, посмаковали картошечку со шкварками и укропчиком. Согласно ритуалу, сват тихо и значительно проговорил, обращаясь за помощью к предкам:
Солнце припекало, ходоков разморило. Выпитая самогонка клонила в сон. Чтобы бутыль с наливкой стала легче, отпили и из нее, присев в теньке. Присели да и вздремнули.
В это время в доме Зеньковых ждали-ждали, млели-млели, и, в конце концов, рассердились. Гордые были. И, несмотря на несмелое сопротивление невесты Мани, в знак протеста поехали в город на воскресную ярмарку.
Минут через десять после их отъезда заспанные сваты постучались в дверь и удивились непонятной тишине.
Надо сказать, что часть дома со входом по другую сторону уже почти год занимала родная сестра Петра Зенькова с дочкой Надей, вернувшаяся в деревню после развода с мужем. Надюша была девушкой хрупкой, тихонькой да ласковой. Ее мать выглянула в окно и сурово спросила ломящихся в дверь мужиков:
– Что надо?
Сваты обрадовались, и далее все пошло по заведенному ритуалу: «реверансы», речи типа
Надина мамаша терпеть не могла жену своего брата и тут же смекнула, что предоставляется великолепная возможность шутя расквитаться с родственницей за все обиды. Она пригласила сватов, организовала застолье, после которого в опустевшую бутыль насыпали ржи в знак полного согласия. Порозовевшая от счастья Наденька, ничего не понимая кроме того, что давно приглянувшийся ей Роман прислал сватов, видела все происходящее в небесно-лазоревом цвете.
Самое интересное, что Роман, узнав об ошибке, сам себе удивился и решительно потребовал оставить все, как есть. Вспомнился ему взгляд больших серых глаз тоненькой, как веточка, девушки. Сколько в этих глазах плескалось затаенной любви!..
И живут они вместе долго и счастливо.
Значит, судьба…
Вошла в роль
Марина обожала собак. Особенно неконфликтных. Если бы можно было, она «усыновила» бы (или «удочерила») всех бездомных бедолаг. Марина даже сумку купила такую, чтобы в одном из отделений помещался пакет с едой на случай встречи с ними.
Муж называл ее «собачницей» и предсказывал, что это плохо кончится. Но она не имела привычки его слушаться. А зря!
Чаще всего Марину по утрам встречала дворовая овчарка, давно прижившаяся в их микрорайоне. Чуя сострадание и «собачий» бутерброд в сумке, особым собачьим чутьем она словно вычисляла время выхода Марины на работу.
Собаку все почему-то звали Тачка. Коричнево-бежевая, гладкошерстная, с мордой овчарки и ушами дворняжки, она была безобидной псинкой, добродушной и коммуникабельной. Потомок своих предков, она всегда, радостно поскуливая и повизгивая, виляла хвостом, выражая не только дружелюбие, но и приглашение к игре. Она вымаливала лакомый кусочек, «улыбаясь» хвостом.
В то утро Марина, как обычно, бросила ей косточку, и Тачка ловко подхватила ее на лету. Но тут откуда ни возьмись появилась незнакомая лохматая собака. Подняв хвост и напряженно вытянув его в струнку, она как будто хотела выразить свое «начальственное» положение и полную боевую готовность отнять завтрак у Тачки. Марина возмутилась, но лохматая бродяга свирепо огрызнулась, и она едва успела отскочить. Собачьи зубы обожгли кожу на ноге.
Пришлось идти в поликлинику, чтобы сделать на всякий случай прививку.
В коридоре в ожидании своей очереди на жестких стульях томились больные. Большинство – сердобольные разговорчивые старушки. Одна тут же начала ей сочувствовать:
– Заболела, милая?