— Да тут такое началось, что у меня ни минуточки свободного времени в запасе, — сказала, будто оправдываясь, Ольга. Потом, правда, она решила, что вины за ней нет, и перешла в наступление: — А вы тоже хороши. Забыли, что позвонить в Москву из другого города — это проблема. Слушайте теперь меня внимательно, я диктовать буду. И так уже рука отсохла монеты в приемник бросать.
И она, не отвлекаясь, застрочила как из автомата, рассказывая о первозванских событиях последних дней. В трубке слышно только было, как шуршали страницы блокнота, которые переворачивал редактор. Ольга диктовала четко и ясно, как по писаному, хотя перед ней никаких заметок, кроме начерно набросанного на клочке бумаги плана, не было.
Когда Ольга закончила свою не без волнения произнесенную речь — как никак, это был ее первый большой репортаж — ответом ей было молчание. Казалось, редактор раздумывал перед вынесением приговора: сразу ли завернуть материал или немного помучить автора перед тем, как его отвергнуть. Ольга ждала — как говорится, приговоренному не след торопить исполнение казни.
— Девочка моя, — произнес наконец редактор. — У тебя же получился грандиозный репортаж! Но что же за этим последует? — Уже другим, деловым голосом осведомился он. — Надо же дать понять читателю, какого черта этот старый хрен Ауэрштадт слямзил «Этюд»?
У Ольги сразу же полегчало на душе. Главный хвалил кого-либо редко, но всегда за дело.
— Значит, берете? — коротко осведомилась Ольга, чтобы скрыть обуревавшие ее чувства. — Или еще потребуется согласование?
— Считай, что материал в номере. Кстати, выбери себе псевдоним — яркий и хлесткий. Сейчас это в моде. Когда станешь знаменитой журналисткой или писательницей, оценишь смысл того, о чем я говорю. Только побыстрее давай — у меня времени нет. Хочу, чтобы твоя статья вышла завтра же!
«Псевдоним? — подумала Ольга. — Какого черта? Чем плохи мои собственные имя и фамилия? С другой стороны, почему бы и не пошутить? Не «постебаться»?» И она недрогнувшим голосом произнесла в трубку:
— Если вы настаиваете, Арманд Грантович, пусть моим псевдонимом будет «Ольга Собилло». Хлестко и звучно, как вы думаете?
— Прелестно, — пропел в трубке редактор. — Откуда ты только это имечко выкопала? Уж не из средневековой ли истории? Обладатель-то возражать не будет?
Ольга посмотрела сквозь зеленоватое стекло телефонной будки на сидевшего в зале Аристарха и тихонько хихикнула.
— Так ведь имечко из древней истории — вы же сами сказали. Кому же возражать-то?
ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ
Сержант Лена Тарабрина несла дежурство в центре, отбывала, так сказать, особую повинность, выпадавшую на долю каждого сотрудника, имевшего несчастье проживать и нести службу на окраине Первозванска. Каждый участок обязан был выделять людей для дежурства в центре города: центральные отделения, укомплектованные не лучше окраинных, со своей миссией не справлялись. Это была своеобразная дань. Лена про себя называла ее «татарской»: во-первых, потому, что уклониться от этой повинности было невозможно, а во-вторых — по той причине, что в эти дежурства всякий раз вовлекали ровно десятую часть всего личного состава отделения. В стародавние времена татары тоже брали у населения десятину — десятую часть от имущества, скота и, конечно же, людей, — чтобы служили великому хану Золотой Орды. Потом эти отатарившиеся русские били своих ничуть не хуже татар природных, или, по-научному, этнических.
Эти соображения, правда, Лену сейчас волновали мало, но ходить не на свой участок она — как и все ребята в отделении — считала за наказание.
Впрочем, наказывать Лену было за что. Начальник отделения майор Кильватер долго смотрел на них с Кругляком немигающим взглядом совиных глаз и, чтобы продлить их мучения, молчал, перекладывая с места на место какие-то бумаги у себя на столе.
— Значит, инициативу решили проявить? — справился он загробным голосом и оглядел подчиненных. Лене как персональной врагине майора предназначался взгляд особой холодности. — Кто вас просил в погоню пускаться, да еще при этом стрельбу открывать? Вас что — на задержание отправили? что-то не припомню.
— Так ведь, товарищ майор, они же из опечатанной квартиры вырвались, — оправдываясь, сказал тогда Кругляк. — И обыск, между прочим, там учинили — все вверх дном перевернули. Что же нам было делать?